Зеб Шилликот
Хищник Джаг

Джаг – 1

«Зеб Шилликот. Хищник Джаг»: МЕТ; Минск; 1995
ISBN 985‑6021‑32‑4

Аннотация 

Во время Постцивилизации – эпохи анархии и произвола – только настоящий хищник мог выжить в новом жестоком мире. Таким был Патч, одинокий бродяга‑авантюрист, таким стал и его приемный сын Джаг, захваченный стремительным водоворотом фантастически опасных, головокружительных приключений.

Зеб Шилликот
Хищник Джаг

Пролог

С востока на запад, с севера на юг, от края до края опустошенной земли глазам открывается одно и то же печальное зрелище: полное запустение и разруха. Планета превратилась в обожженный и зараженный шар, одну гигантскую помойку.
Отчаянные сорвиголовы, еще храня надежду в сердце, упорно идут вперед в поисках волшебного Эльдорадо, а вместо него видят все новые и новые загаженные долины, бесплодные горы, опаленные леса и превратившиеся в развалины города, наспех окруженные бетонными блоками, утыканными заостренной ржавой арматурой и осколками битых бутылок. Такая защита пока еще способна удержать на почтительном расстоянии стаи одичавших собак и орды дикарей.
Дороги ведут в никуда. Лишайники и дикий плющ сплелись плотным ковром, пожирая асфальт шоссе и автострад, у которых нет завтрашнего дня. Тупик...
Наступило время упадка и регресса. Стремительная, почти совершенная эволюция высокотехнологической цивилизации дала трещину и пошла ко дну. Она умирала, если так можно выразиться, естественной смертью, без огненного апокалипсиса, без чудовищных ядерных грибов, витающих над землей, без космических катаклизмов. Мрачные пророчества, которыми испокон веку пугали впечатлительное человечество, не сбылись.
Цивилизация умирала, потому что люди, населяющие Землю, просто отказались жить по‑прежнему.
Начало хаосу было положено невероятным явлением природы, высокопарно названным истинными верующими, живущими в постоянном страхе перед Господом, Синдромом Восьмого Дня, что на нормальном языке звучало более прозаически: "Бог дал, Бог взял".
Что касается астрономов, которые первыми заметили признаки надвигающейся катастрофы, то они знали, что имели дело с "эффектом Большого Взрыва".
Проще говоря, это означало, что Вселенная, какой мы ее знали, родившаяся из космического взрыва более двадцати миллиардов лет назад (пресловутый "Большой Взрыв"), замедлила скорость своего разлета и... начала сжиматься! Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее, стремясь вернуться к своему первичному состоянию – сгустку праматерии, готовому взорваться еще раз.
Поначалу людьми владел здоровый скептицизм, но когда даже в примитивные телескопы стало возможным увидеть сотни доселе неизвестных галактик, человечество поверило ученым.
Воцарилось всеобщее смятение, которое переросло в панику, что совершенно смешно, стоит лишь подумать о средней продолжительности жизни человека. Безумие овладело людьми, потерявшими всяческую надежду и веру в будущее. Их морально сломила мысль о том, что их планета бесповоротно приговорена к гибели.
Считая, что у них нет будущего, народы мира все разом "ушли в отставку", отказавшись участвовать в агонии эфемерной, временной системы, по которой уже прозвонил колокол.
Развитие мировой экономики замедлилось, а потом прекратилось вообще. Рождаемость упала до нуля. Политики попытались было вдохнуть новую жизнь в угасающую цивилизацию, но, избрав путь принуждения, сделали это так неловко, что разразились грандиозные бунты и восстания, а вместе с ними пришел конец нашей Эры.
Человек, который в душе всегда был волком среди себе подобных, лишился тонкого налета цивилизации, в нем пробудились дремавшие до сих пор глубоко в подсознании темные силы, он вновь обрел свои смертоносные инстинкты.
Началась эра Постцивилизации... Эра насилия и жестокости, мракобесия и обскурантизма. Выжить могли только те, кто был в состоянии постоять за себя.

Глава 1

Оставив позади завалы из бетонных плит, ощетинившихся заостренными пиками, сверкавшими на солнце, как расплавленное золото, густые переплетения колючей проволоки, через которые даже ребенок не смог бы просунуть руку, Патч направил коня к югу по узкой тропе, местами заваленной битым кирпичом и стеклом.
Обычно, покидая город, он испытывал чувство горечи и глубокой ностальгии. Находясь вечно в движении, он никогда не знал, каким будет завтрашний день и наступит ли он вообще. Нередко Патч по целым неделям не встречал на своем пути ни одной живой души.
Однако на этот раз он думал лишь о том, как бы пришпорить коня и быстрее оставить позади этот город, пробираясь по которому, он испытал настоящий шок. А ведь он считал себя непробиваемым, готовым ко всему, к любым превратностям судьбы, но то, что он увидел, навсегда сохранится в его потрясенной памяти.
Город напоминал собой гигантскую бойню, где в изобилии валялись горы трупов, за которые с писком и стуком челюстей сражались полчища огромных серых крыс величиной с хорошего кота. Появление Патча никак не отразилось на их поведении. Прервав свое мрачное пиршество, они поднимали вверх заостренные морды и, проводив его взглядом своих свирепых красных глаз, вновь впивались желтоватыми зубами в полуразорванные трупы.
Даже теперь, когда все уже осталось позади, Патч не смог сдержать дрожи отвращения. Он считал, что ему крупно повезло. Просто чудо, что ему удалось выбраться из города живым и невредимым. Стоило лишь одной крысе, этой гнусной пожирательнице падали, броситься на него, и за считанные секунды серая волна затопила бы его, разорвала на части и оставила после себя лишь два чисто обглоданных скелета: человека и коня.
Воистину чудо, что он выбрался из некрополя без потерь. Конечно, Патч понимал причину своего везения: он появился как раз в тот момент, когда крысиная свора нажралась досыта и на время утратила свою агрессивность. Редкостная удача. Стоило ему оказаться на месте часом раньше, и теперь его косточки белели бы под лучами палящего солнца. В этом он ни на секунду не сомневался. Его бы уже ничто не спасло. От океана крыс ускользнуть невозможно. В ушах у него все еще стояло жуткое стаккато мощных челюстей с острыми как бритва зубами, которыми крысы раздирали трупы, растаскивая по сторонам внутренности. Всю дорогу Патча сопровождал то яростный писк, то сердитый или испуганный визг представителей крысиного рода. Он никак не мог отогнать от себя кошмарные видения ощерившихся окровавленных крысиных морд, проеденных человеческих останков, из которых торчали, подрагивая, гнусные голые хвосты, сплетающиеся в жутком хороводе, отгрызенных рук и ног, которые словно сами по себе передвигались по земле, огибая препятствия, двое, а то и трое хищников таскали их туда‑сюда, борясь за лакомый кусок. То тут, то там между грызунами вспыхивали короткие яростные схватки, заканчивающиеся смертью более слабых. Патч все еще ощущал страшную вонь, повисшую над местом дьявольского пиршества: к приторно‑сладковатому запаху крови примешивался запах разложения и гнили. Пройдет еще несколько часов и непобедимый "аромат" тлена сделает это место совершенно недостижимым для человека.
От воспоминаний об увиденном и пережитом кошмаре у Патча кровь стыла в жилах. Порывшись в седельных сумках, он достал фляжку с "антифризом", самогонкой из шалфея и диких ягод, в изобилии росших на колючем горном кустарнике и входивших в меню лишь редких птиц. Самогон из них получался крепкий и резкий, как растворитель. Он сшибал с ног, словно удар молотом по голове, из глаз лились слезы, лицо искажала зверская гримаса, зато по своим калорийным свойствам он был вне всякой конкуренции.
После двух глотков этого убойного пойла Патч почувствовал себя лучше. Он даже поймал себя на мысли, что испытывает зверский голод, который требовалось незамедлительно утолить, чтобы совсем не свело глотку судорогой – тогда не полезет никакая, даже самая изысканная пища.
Из сумки, где хранились его скудные запасы, Патч достал полоску копченого мяса и механически принялся жевать ее, проклиная весь крысиный род, спутавший его планы.
В городе Патч собирался пополнить подходившие к концу запасы воды и продовольствия и, соответственно, рассчитал свой рацион на каждый день, не предполагая, конечно, что события обернутся таким образом.
А проблему с продовольствием пора было решать, и чем скорее, тем лучше. Даже выскреби он свои переметные сумы, едва ли найдется чем покормить птичку. С водой положение было не лучше. Если какое‑то время он мог поголодать, затянув пояс потуже, то без воды он долго не протянет. В последней фляжке воды оставалось на донышке, да и та уже отдавала затхлостью.
Тут было над чем подумать.
Продолжать путь? Но что ждет его впереди? Когда еще ему встретится какое‑либо поселение, где он сможет найти воду?
Вопросов хватало, вот только ответов на них не было... Впрочем, один выход имелся. Развернув коня, Патч косо посмотрел в сторону города.
За оборонительным рубежом вздымались в небо зазубренные башни, напоминавшие своей формой чудовищные разверстые челюсти неведомых монстров, готовых впиться черными клыками в небеса.
Кошмарное местечко. Патч резко потянул за поводья и развернул коня в прежнем направлении, пришпорил его и пустил в безудержный галоп.
Что будет, то будет, только бы не возвращаться в этот страшный город!

Глава 2

Прошло еще несколько часов, и на землю опустились сумерки. В последнее время ночи стали чернее торфа. После заката солнца начинал сгущаться плотный белесый туман, который упорно не хотел рассеиваться даже с рассветом и мешал ориентироваться по звездам.
С наступлением темноты нечего было и думать продолжать путь. Во что бы то ни стало нужно было найти укромный уголок – стратегическую точку с несколькими путями отхода, чтобы в случае визита незваных гостей можно было во время унести ноги.
Патч чертыхнулся сквозь зубы. Окружающая местность была ровной, как доска: ни тебе оврагов, ни холмов. Ну как в такой обстановке стать на ночевку?
Чуть раньше он проехал мимо совершенно неуместной в этом заброшенном краю автомобильной многоярусной развязки – единственного свидетельства времен расцвета и процветания, – бетонные ленты которой исчезали под серыми песчаными дюнами, напоминающими стадо барашков.
Вот там он мог бы легко устроить себе укрытие на ночь. Но для этого пришлось бы вернуться назад, а Патч никогда не любил идти назад по своим же следам. Для такого перекати‑поля, как он, это все равно, что нож в сердце. Он не раз попадал в безвыходные ситуации, но к таким крайним мерам, как возвращение, прибегал только тогда, когда деваться действительно было некуда.
Утром он отказался вернуться в умирающий город. Разумеется, городишко не Бог весть что, и никто там не ждал его с распростертыми объятиями, но, приняв некоторые меры предосторожности и набравшись терпения, он мог бы вернуться в этот крысодром и пополнить свои запасы продовольствия. Провианта там хватало, особенно мяса: свежего, засоленного или копченого. А если повезет, он мог бы найти причину гибели всего населения города. Сейчас можно было предполагать все что угодно. Налет банды грабителей? Патч почти не верил в такую возможность. Он по опыту знал, что в таких случаях хоть кто‑либо все же остается в живых. Вряд ли налетчики ушли из города перед самым приездом Патча. А может, это коллективное самоубийство? Такой вариант выходил за рамки воображения Патча, но и его не стоило сбрасывать со счета. Подобные вещи уже случались. Попав под влияние красноречивого религиозного фанатика, владевшего даром убеждения, у последней черты оказывались целые общины. Однако Патч был склонен считать, что причиной гибели населения города стала эпидемия какой‑то скоротечной болезни, вызванной химическим заражением. До Сезона Осадков было рукой подать, но угроза их выпадения сохранялась в течение всего года. Несомненно, собака зарыта именно здесь, скорее всего на город обрушилась газовая холера – бич былых времен, кара, ниспосланная на несчастную землю отравленными небесами...
Патч поднял глаза на еще ясное небо. Оттуда в любой момент могла прийти смерть, коварная и молниеносная, абсолютно непредсказуемая и неотвратимая. А в общем‑то, в эру Постцивилизации смерть могла неожиданно настигнуть человека в любом месте. Его жизнь не стоила и ломаного гроша, и приходилось проявлять недюжинные способности, чтобы остаться в живых.
Такой ход мыслей вернул Патча к действительности. Запасы продовольствия подошли к концу – даже на зуб нечего положить. Быстро темнело, а он пока так и не нашел местечко, где можно было бы устроиться на ночевку.
Повернув неожиданно направо, он погнал коня на штурм довольно крутой горки. Взобравшись на самый верх, он осмотрел горизонт с помощью старого бинокля, который выменял в период относительного изобилия за три банки консервированных бобов с сосисками.
На приличном расстоянии от того места, где он сейчас находился, характер местности менялся. Пески уступали место нагромождениям огромных валунов, за которыми просматривалась равнина, там и сям усеянная чахлыми кустиками остролиста. Еще дальше, куда ни кинь взгляд, буйствовала зелень.
Патч не смог сдержать радостного вскрика. Лес! Значит, голодать не придется. Черт его подери, если под кронами камедных деревьев и секвой ему не удастся подстрелить какую‑нибудь дичь или, еще лучше, сайгу‑антилопу, мясо которой было довольно жестким, зато потроха буквально таяли во рту.
Почувствовав себя уверенней, Патч пришпорил коня, уже чувствуя во рту вкус зажаренной, исходящей прозрачным жиром дичи, золотистая корочка которой прямо‑таки хрустела на зубах. А для утоления жажды как нельзя лучше подойдут дикие фрукты, из мякоти которых можно было выдавить приятный прохладный сок.
Выехав на равнину, Патч придержал коня. Как бы ни хотелось есть, но из‑за голода головы терять не следовало. Чтобы остаться в живых, нужно проявить хотя бы минимум осторожности. Ему уже стукнуло пятьдесят, и Патч вовсе не стремился оборвать череду своих дней. Он делал все от него зависящее, чтобы выжить, и не собирался влипнуть в дурацкую историю из‑за какой‑то рези в желудке.
Предоставленная сама себе, природа брала свое: пески медленно, но неуклонно отвоевывали все новые и новые пространства, а леса разрастались в таких местах, где раньше это казалось просто невозможным.
Лес, к которому держал путь Патч, вырос на месте бывшей промышленной зоны. Разрастаясь как попало, стволы и ветви деревьев прорывались сквозь крыши и оконные проемы сооружений, сплетаясь в густой зеленый полог высоко над землей.
– Тише, Зак! Тише, мой хороший! – пробормотал Патч, заставляя коня, почуявшего свежесть зелени и близость привала, идти медленней.
Миновав ряд пустых ангаров, опутанных лианами толщиной с бедро взрослого человека, Патч взобрался на вершину гребня, возвышавшегося над поросшим лесом участком, чтобы выяснить, как далеко простираются заросли. Затем он пересек небольшой покрытый карликовым кустарником песчаный участок, простиравшийся до самого леса.
На полпути Патч решил еще раз осмотреться. В воздухе витали сладковатые пряные ароматы. Они ощущались даже на удалении от леса и заставляли нервно трепетать ноздри коня.
Патчу снова пришлось натянуть поводья, чтобы сдержать нетерпение коня, то и дело рвущегося перейти в галоп.
– Спокойнее, сынок, спокойнее, – проворчал он. – Сейчас не надо торопиться. Времени у нас предостаточно.
Встав на стременах, он приложил к глазам бинокль и принялся внимательно разглядывать лесную опушку, пытаясь не упустить ни единого движения, ни малейшего подрагивания листьев. Но все было спокойно. Над широкими языками ежевичника беседкой сплетались закрученные спиралью лозы дикого винограда, опутавшего бесконечно длинными усами купы конических сигиллярий.
Все было спокойно. Слишком спокойно. А кроме того, настораживала тишина. Обычно такие заросли кишат стаями пернатых обитателей. Над ними, сражаясь за каждую хворостинку, без конца вьются стаи скворцов, пищух, воробьев, наполняя воздух неугомонным щебетом, трелями и хлопаньем крыльев.
Патч, которого всегда отличала особая осмотрительность, дал большее увеличение, сужая сектор обзора.
Переплетение ветвей стало совсем близким, казалось, до них можно было дотянуться рукой. Неторопливо и очень тщательно Патч начал исследовать каждый участок зарослей.
И тогда он увидел жопу.

Глава 3

Сначала Патч подумал, что его подводит зрение. Он торопливо протер кусочком замши окуляры бинокля, отрегулировал резкость и тогда со всей очевидностью убедился: речь шла именно о жопе!
Патч вовсе не был грубияном и сквернословом, но он считал, что каждая вещь в природе имеет свое название, а посему женский зад для него фатально обозначался словом "жопа".
И там, в зарослях, несмотря на своеобразие обстановки, он сразу же признал женский зад. Ошибиться мог только полный идиот. Ни о каких сомнениях не могло быть и речи, стоило только раз взглянуть на эту совершенную полноту, безупречное очертание округлостей, чистоту линий, восхитительные ямочки, изысканную форму бедер!
Ну, что ты скажешь – это была жопа молодой спелой девки!
Патч, считавший, что удивить его уже невозможно ничем, некоторое время озадаченно взирал на открывшуюся ему картину. Имея богатый сексуальный опыт, он никогда не видел ничего подобного.
– Чертовка, должно быть, тащится от ощущения высоты, – вслух прокомментировал он увиденное, чтобы хоть как‑то проникнуться духом явления, в реальность которого он все еще никак не мог поверить. Заниматься этим на дереве – тоже не каждому придет в голову!
После некоторого размышления Патч пришел к выводу, что выражение "витать в облаках" еще никогда не находило себе лучшего применения.
Незаметно его настроение менялось. Законное удивление уступало место коварному волнению, будоражившему кровь. Давненько ему не приходилось играть в зверя с двумя спинами, поэтому необычное зрелище будило в нем с трудом сдерживаемое желание.
Нужно признать, что распутница себя не щадила! Она вовсю скакала на своем невидимом партнере, скрытом густой листвой. Ее мясистые ягодицы подрагивали при каждом толчке, выпячивались и открывались все шире и шире, выставляя напоказ секретный проход и раскрытый бутон плоти, поросший по краям влажными вьющимися волосами.
С сожалением отводя взгляд от этой жемчужины, Патч решил подобраться поближе к тому месту, где резвилась парочка.
Лавируя между толстыми стволами саговника с пышной шаровидной кроной, огибая комли наклонившихся секвой, в корнях которых кишели черви, Патч поехал вперед, стараясь соблюдать полную тишину – здравый смысл все же еще не отказал ему. Почва под ногами коня становилась мягкой и влажной. В следах, оставленных копытами, быстро скапливалась вода. Патч спешился и повел Зака на коротком поводе, чуть слышно шепча ему на ухо ласковые, успокаивающие слова, когда копыта коня скользили по влажному упругому мху.
Когда земля под ногами стала тверже, он вновь сел в седло и, держа в руках мачете, низко пригнулся к шее коня, стараясь избегать прикосновения к веткам с длинными ядовитыми колючками – одного их укола хватало, чтобы вызвать жуткую лихорадку, пережить которую удавалось не многим.
Очень скоро из‑за густой листвы подлеска, пронизанного зеленоватыми лучами света, снова показалась задница. В то же время Патч услышал голоса:
– Ну что, сука, тебе нравится?
– Эй, ты слезешь или нет, черт бы тебя побрал?
– Перестань двигаться, я никак не могу попасть!
Патч замер. На поляне были три человека, не считая девчонки, жалобные хрипы и стоны которой он теперь отчетливо слышал.
Неожиданный порыв ветра немного отклонил гибкие ветви деревьев, покрытые густой листвой, и глазам Патча предстала жуткая сцена. Задница девки плясала не в пароксизме страсти, как он прежде думал, а в последних спазмах агонии.
В петле пеньковой веревки, переброшенной через толстый сук дерева, висела раздетая догола молодая женщина и, судорожно дергаясь во все стороны, из последних сил цеплялась за веревку, глубоко впившуюся ей в шею.
"Развлечения" такого рода были явно не по ней. Когда силы покидали женщину, петля еще туже стягивала ее шею. Она широко открывала рот, словно рыба, выброшенная на берег, из ее сдавленного горла рвался сиплый хрип, лицо синело, а с вывалившегося языка капала пена. Жертва негодяев снова подтягивалась на веревке, силы снова изменяли ей, она срывалась, и тогда петля затягивалась еще больше.
Трое мужчин, увлеченно наблюдавших за судорогами своей жертвы, стояли прямо под ней, спустив штаны и теребя в руках свое достоинство. Трое других держались в стороне, также не сводя с несчастной внимательных глаз.
Патч, человек по натуре крутой и, когда надо, жестокий, никогда не занимался подобным скотством. Если уж дело шло к траханью, он любил, чтобы все было по правилам: без насилия, по обоюдному согласию. Не то чтобы он испытывал особое почтение к женскому полу – просто таким уж он уродился, чего, судя по всему, нельзя было сказать о шестерке пьяных в стельку и одурманенных наркотиками подонков, ловивших кайф, наблюдая за агонией молодой женщины.
А она продолжала бороться за жизнь: сучила ногами в пустоте, цепляясь за веревку, извивалась, словно червяк на крючке рыбака, что вызывало у ее мучителей все новые взрывы хохота и поток похабных шуток.
Патч начал подумывать, не вмешаться ли ему, но в это время молодая женщина, устав от бессмысленной борьбы, исход которой был и так ясен, решила положить конец своим мучениям. Поняв, что цепляясь за жизнь, она лишь продлевает пытку, пленница вложила все оставшиеся силы в последний рывок наверх, а затем, отпустив веревку, закачалась в воздухе, судорожно подергивая ногами и руками. Неожиданное "бегство" несчастной вызвало у ее мучителей сначала столбнячное оцепенение, а затем яростный взрыв гнева.
В бешенстве от того, что сорвались все их похотливые планы, потеряв дар речи, трое мерзавцев замерли от неожиданности, как громом пораженные, а затем бросились к раскачивающемуся на веревке трупу и повисли на нем, рассчитывая попользоваться еще теплым телом.
Именно в этот момент один из зрителей, у которого не было левой руки, вытащил из кобуры револьвер и с усмешкой выпустил все пули, целясь в веревку. Меткая и кучная стрельба сделала свое дело: одна из пуль перебила туго натянутую веревку, и тело молодой женщины полетело вниз, увлекая с собой троицу ублюдков.
И в то же время, напуганный грохотом выстрелов, Зак вылетел из кустарника прямо на поляну, чуть не сбросив Патча, который чудом удержался в седле.
Захваченные врасплох, обе стороны замерли в нерешительности.
Умудренный опытом, осторожный Патч был не настолько глуп, чтобы сломя голову бросаться на шестерку лихих парней, да еще такой крутой закваски. Бесполезно демонстрировать свою доблесть, если дело с самого начала пошло вкривь и вкось. Наука выживания требовала разумной оценки обстановки и немалой изворотливости. Если действовать с наскока, то можно быстро оказаться под шестью футами рыхлой земли.
– Не обращайте на меня внимания, – вежливо произнес Патч, чтобы разрядить обстановку. – Я просто ехал мимо!
Его жалкая острота повисла в воздухе. Во взглядах, обращенных на него со всех сторон, читались откровенная злоба и недоверие. Момент для шуток был выбран явно неудачно. Помимо враждебности Патч увидел в глазах кое‑кого из бандитов вспыхнувшую холодным огоньком жадность. Известное дело: и бинокль, и седельные сумки из тисненой кожи, и седло, короче, все его снаряжение вызывало зависть.
Теперь Патч понял, что столкновение неизбежно, и приготовился к нему. Его шанс заключался в том, что противники держались двумя, четко определенными группами.
Он все еще колебался, стоит ли брать инициативу на себя, когда однорукий поднял револьвер и направил его в сторону Патча.
Искушенный во всем, что касалось карманной артиллерии, Патч грешил излишней самоуверенностью. В его подсознании накрепко засели шесть выстрелов, сделанных одноруким, следовательно, барабан его револьвера должен быть пуст. В этом плане Патч чувствовал себя совершенно спокойно, однорукого ждет крайне неприятный сюрприз.
Но в действительности сюрприз достался на долю Патча.
Револьвер грохнул еще раз, и он почувствовал, будто к его правой щеке приложили раскаленный докрасна железный прут.
Избавившись от стремян, Патч соскользнул на землю, приземлился на плечо и несколько раз перекатился через себя, не давая однорукому возможности точно прицелиться. Он завершил свой акробатический трюк, встав на чуть согнутых ногах, готовый в любой миг распрямиться, как туго сжатая стальная пружина.
Первым делом Патч криком прогнал Зака. Ему нужен был оперативный простор.
С рефлексами у однорукого было все в порядке, ибо он метнулся к поваленному стволу дерева, на котором лежал "винчестер 30/30". Что касается его приятелей, то они еще не очень хорошо разобрались в происходящем и даже не тронулись с места, словно вросли ногами в землю.
Пальцы Патча сомкнулись на двух рукоятках, сделанных специально под его руки, и на свет появилась пара чудовищных пушек – им просто не было другого названия, – сделанных по заказу одним из опытнейших оружейников Алмерии, города, расположенного далеко на севере.
Представьте себе два охотничьих ружья 12 калибра с вертикально расположенными стволами, обрезанными наполовину их длины и по старинке сваренными вместе. Спусковые механизмы мастер переделал под один курок, одна собачка служила для взведения и одним же рычагом осуществлялась перезарядка.
Два ствола плюс два ствола...
По пушке на каждом бедре...
А в целом восемь стволов, изрыгающих смертоносный свинец, сметающий все на своем пути. Естественно, о большой точности стрельбы говорить не приходилось, но такому оружию просто не было цены в ближнем бою. Приходилось, конечно, считаться с отдачей, которая выворачивала запястья, но, в конце‑концов, это дело привычки и опыта.
Однорукий, оказавшийся чертовски проворным парнем, уже вскинул "винчестер". Зажав ствол в локтевом сгибе левой руки, он передернул рычаг затвора, досылая патрон в ствол.
Патч отпрыгнул влево, так, чтобы вся троица оказалась на одной линии огня, после чего нажал на курок. Выстрелы слились в один громоподобный грохот.
Даже не глядя на последствия своего чудовищного залпа, Патч сделал пол‑оборота влево и выстрелил в троих бандитов, которые, осознав наконец степень грозящей им опасности, выбрались‑таки из‑под трупа своей жертвы.
Картечь с басовитым гудением, словно шмелиный рой, помчалась в цель. Слегка оглохнув от громоподобного выстрела восьми стволов, Патч смотрел сквозь завитки порохового дыма, как картечь сметает все на своем пути, превращая человеческую плоть в рубленое месиво из мяса и раздробленных костей.
Как только в отдалении смолкли раскаты выстрелов и рассеялась пороховая гарь, Патч обошел поле боя, держа наготове свои гаубицы. Ему не понадобилось много времени, чтобы убедиться в благополучном исходе дела. Эти шесть подонков не доставили ему больших хлопот, хотя, при других обстоятельствах, кто знает, чем бы все закончилось... В эти смутные времена человеку давался только один шанс, и каждый раз следовало быть лучше своего противника. Во всяком случае, не хуже.
Патч настороженно огляделся и только потом сунул оружие в длинные кожаные кобуры, висящие на бедрах. Зрелище, представшее его глазам, поражало своей гротескностью. По всей поляне в нелепых позах валялись окровавленные трупы. У одного была оторвана рука, у другого отсутствовала часть лица... Там, где палачи лежали вместе со своей жертвой, из кучи рук и ног виднелся чей‑то обмякший член, напоминавший формой плохо отлитую стеариновую свечу.
Убедившись, что все спокойно, Патч потянулся.
– Вот видишь, Зак, – обратился он к коню, призывая его в свидетели, – мне не суждено погибнуть в перестрелке. К праотцам я попаду только из‑за дурацкой постельной акробатики! Это точно!
Именно в этот момент в плечо ему вонзилась стрела.

Глава 4

Больше, чем боль, Патча взбесила потеря здравого смысла и осторожности. Как он мог так расслабиться? Неужели только таким образом его можно привести в чувство? Как лошадь, у которой на глазах надеты шоры! Он даже не подумал, что в отдалении могут находиться другие члены банды. И вот доказательство!
Одна ошибка влечет за собой другую. Посчитав, что он находится на завоеванной территории, Патч не перезарядил свою артиллерию. Поистине, было от чего прийти в ужас! И он еще кичился, что до сих пор жив лишь потому, что никогда не полагался на слепой случай!
Патч понял, что пора вести себя согласно обстоятельствам, и, бросившись на землю, перекатился под защиту большого пня, не обращая внимания на маленькую арбалетную стрелу, впившуюся ему в левое плечо чуть выше ключицы. Оказавшись в укрытии, он вытащил одну из своих "пушек", переломил стволы и зарядил два из них в шахматном порядке, считая, что этого будет достаточно, чтобы разделаться с невидимым пока стрелком.
Только теперь, приготовившись к бою, Патч начал интересоваться окружающей обстановкой. Внешне все выглядело спокойно. Боль, сначала глухая и терпимая, постепенно усиливалась и начинала пульсировать в ритме биения сердца. Патч чертыхнулся. Попади стрела на ладонь ниже, и он бы сыграл в ящик. К счастью, для перезарядки арбалета нужно время, иначе он был бы уже утыкан стрелами, как клубок ниток иголками. Вдруг ему в голову пришла страшная мысль, от которой на лбу выступили крупные капельки холодного пота. А что, если стрела была отравлена каким‑нибудь дьявольским снадобьем? Быстродействующим или парализующим ядом, сделанным из сока крапчатого болиголова или ржи, пораженной спорыньей? Патчу даже показалось, что его уже начало сковывать подозрительное оцепенение, скорбной волной накатившееся на все тело.
К счастью, какое‑то движение в ближних кустах отвлекло его от мыслей о неминуемой смерти.
– Эй! Если ты сделаешь еще хоть шаг, я стреляю. Можешь быть уверен, картечь сделает свое дело! – заорал он в сторону шевеления листвы. – На твоем месте, если хочешь знать мое мнение, я бы смирно поднял руки и сдался...
Почти тут же две худые оцарапанные руки показались из‑за зарослей высокой крапивы.
– Эй! Поднимайся с колен! Или у тебя такая страшная рожа, что ты не очень‑то стремишься показывать ее?
Но, поскольку противник даже не шелохнулся, Патч забыл про боль и сам прошел к нему.
За крапивой его ожидал сюрприз.
– Тьфу, пропасть! – изумленно ругнулся Патч, обнаружив незадачливого стрелка. – Пацан! Молокосос сопливый, только от сиськи и туда же! Так вот кто чуть было не прикончил старого Патча! В какие времена мы живем?!
Перед ним стоял бледный, растрепанный, грязный, как поросенок, мальчишка и, не мигая, смотрел на Патча черными, бездонными глазами со сверкающими, как утренняя роса, точками. Он учащенно дышал, и его худая грудь судорожно вздымалась и опадала. Сквозь прорехи в ветхих лохмотьях, служивших ему одновременно рубашкой и пиджаком, светилось голое тело. Патч мимолетно подумал, что мальчишка по комплекции напоминает тщедушного цыпленка. Он готов был поклясться, что у него торчит грудина, как у козодоя, а худые узловатые ноги он словно позаимствовал у лебедя. Необычная помесь!
Мальчишка был совсем еще желторотым, и это объясняло его отсутствие на поляне во время сомнительного развлечения остальных членов банды. При таких обстоятельствах Патча никак нельзя было упрекнуть за то, что он не учел наличия в банде еще одного члена. И даже если бы он вычислил его, то как прикажете относиться к сопляку, которому едва исполнилось пятнадцать лет?
– Ты чего это взбесился? Среди тех босяков был твой отец? – спросил Патч, кивая головой в сторону трупов на поляне.
Пацан отрицательно качнул головой.
– Можно подумать, будто тебе отрезали язык и заставили объясняться жестами.
В ответ тот снова замотал нечесанной головой.
– Ну, так дай ему подышать свежим воздухом, пока я не очень рассердился! Ты был вместе с теми шестерыми?
– Да, – послышался резкий высокий голос.
– Других нет?
– Нет.
– Что ты делал в этой шайке ублюдков?
Мальчишка пожал худенькими плечами.
– Все!
– Ты у них научился пользоваться этим? – спросил Патч, указывая на небольшой арбалет, лежавший на земле у самых ног мальчика.
– Да.
Патч хмыкнул.
– У тебя были очень плохие учителя. Если бы с тобой занимался я, ты бы стрелял точно в цель и укладывал бы противника наповал, а не щекотал его!
Боль в плече становилась почти невыносимой, и Патч поддался минутной, неконтролируемой ярости: своим четырехствольным обрезом он заехал мальчишке по физиономии так, что тот чуть не шлепнулся на тощий зад. Отступив на шаг, он не произнес ни звука, хотя из сломанного носа обильно текла кровь.
– Считай, что тебе повезло – сегодня я в хорошем настроении! – рявкнул Патч. – В противном случае я бы с тебя живого шкуру содрал!
Недовольный собой, он сунул оружие в кобуру и вплотную занялся своей раной, все же искоса поглядывая на непредсказуемого пацана. Он стрелял издалека, и стрела проникла в плечо не очень глубоко, потеряв на излете убойную силу. Кончиками пальцев, соблюдая осторожность, Патч ощупал плечо и, определив тяжесть ранения, нахмурился: наконечник стрелы имел зазубрины и, чтобы извлечь его из раны, придется как следует искромсать плечо.
В идеале следовало бы просто перерезать древко стрелы как можно ближе к телу, а наконечник оставить в ране до тех пор, пока не подвернется какой‑нибудь коновал. Но проблема состоит в том, что никогда не знаешь, когда именно состоится встреча с одним из яйцеголовых, большинство которых на поверку оказывались дутыми специалистами. В такой ситуации лучше было прооперировать себя самостоятельно, пока не произошло заражение крови. Патчу доводилось видеть, как со скромных порезов начиналась волчанка, осложнявшаяся мокнущими или разъедающими язвами; как царапины покрывались зеленоватыми корками и всякими чертовыми грибками, которые в конечном итоге расползались по всему телу, отчего больной распухал и погибал.
Скинув с себя снаряжение и рубашку, Патч подошел к лошадям бандитов, стоявшим чуть поодаль и привязанным к деревьям поводьями. Порывшись в седельных мешках, он нашел бутыль со спиртом, сделал солидный глоток, а затем щедро полил спиртом рану. Патч крепко сжал в зубах сверток заплесневевших табачных листьев и, вытащив из‑за голенища сапога острый кинжал, принялся делать вокруг стрелы круговой надрез, время от времени останавливаясь, чтобы не потерять сознание.
Когда он закончил работу, по всему его телу струился холодный пот. Патч присыпал рану медной пудрой, смешанной с густым бальзамом, лечебные свойства которого были ему хорошо известны.
Перевязав плечо, он на ватных ногах подошел к испуганно жмущемуся к кустам мальчишке, сунул ему под нос стрелу, одним резким движением переломил ее и швырнул обломки под ноги.
Теперь можно было перейти к более приятному делу – осмотру трофеев и содержимого мешков, притороченных к седлам верховых лошадей и вьючной скотины. Патча ждало приятное удивление: в полном беспорядке в мешках были свалены консервы, куски копченого мяса, приличный мешочек муки, не сильно побитая молью меховая шкура, одеяла, большое количество боеприпасов калибра 9 миллиметров, автомат с пятью снаряженными магазинами, топор с двойным лезвием, три толовые шашки, еще одна бутылка спотыкача, охотничий нож, приличное количество свинца и пороха, которых хватило бы на изготовление доброй сотни зарядов к его пушкам, запас сигар с одуряющей травкой, золотые монеты, драгоценности и пакеты с мумифицированными пальцами, на которых поблескивали кольца и перстни. Патч нахмурился: надо полагать, что пальцы были отрублены у трупов, хотя кто их знает этих сумасшедших.
Патч протяжно присвистнул. Он и не рассчитывал на такую добычу! Перед лицом подобного изобилия стоило позаботиться и о вьючном животном – помеси мула и скраана. Патч любовно погладил мохнатый круп животного, ощупал мышцы ног и убедился в прочности сухожилий.
Убедившись, что груз скотинке по силам, Патч весело принялся за работу по распределению трофейного добра, сопровождая ее шуточками и прибаутками, произносимыми то строго, то почти ласково, словно он обращался к любимой девушке.
Плечо немного побаливало, но огонь в нем угас под смягчающим воздействием бальзама. В любом случае Патч предпочитал двигаться, несмотря на боль, от которой отнималась рука. Он знал, что необходимо разрабатывать мышцы, иначе они просто атрофируются.
Навьючив животное и как следует закрепив груз, Патч напоследок окинул взглядом поляну. Целое сонмище насекомых и мелких грызунов, непонятно каким образом проведавших о предстоящем пиршестве, уже сползалось к остывающим трупам. В первой волне шли муравьи, сколопендры, жужелицы и маленькие подземные ящерки со жгучей слюной – не самая страшная мерзость. Но скоро здесь появятся другие хищники, уже после них‑то поляна приобретет свой девственный облик.
– Я оставил тебе одеяло, питье и жратву на целый месяц, – бросил Патч пареньку, который, не шелохнувшись, следил за его приготовлениями, зло слизывая языком текущую из разбитого носа кровь. – Возьмешь себе одну из лошадей, а остальных отпустишь. На твоем месте я бы здесь не задерживался. Скоро сюда пожалует целая свора пожирателей падали, и они не станут особенно разбираться, где мясо холодное, а где теплое.
С этими словами он вставил ногу в стремя, вскочил в седло и повернулся, чтобы отрезать от толстой ветки повод вьючного животного.
И тогда живой комок упал ему на спину и впился острыми зубами в шею.

Глава 5

Молотя воздух локтями, встряхнувшись, как буйвол, отгоняющий рой слепней, набившихся в свалявшуюся шерсть, Патч сбросил с себя гаденыша, тем не менее, оставив у него в зубах добрый клок кожи.
Но атака еще не закончилась, поскольку мальчишка – а это был он – снова, как клещ, вцепился в Патча, пытаясь дотянуться грязными пальцами с длиннющими ногтями до глаз всадника.
Резко откинув голову назад, Патч мощным ударом оглушил мальчишку, который кубарем покатился на землю.
Едва став на ноги, неутомимый, словно состоящий из одних пружин, щенок снова бросился в атаку и, изменив на этот раз тактику, вцепился в шею Зака, одновременно нанося Патчу чувствительные удары в пах.
От боли у Патча перехватило дыхание. Широко раскрыв рот, он пытался глубоко вздохнуть, в то же время ощущая дикую ярость и желание обрушить соединенные воедино кулаки на череп паршивца, осмелившегося причинить ему такую боль.
И в апофеозе он упал на раненое плечо. Однако боль в паху была настолько сильной, что ее дополнительная волна показалась Патчу всего лишь крохотной песчинкой в пустыне его мучений.
Поджав ноги и катаясь по земле, он, не переставая, изрыгал потоки проклятий, перемежая их жалобными воплями – не то молитвой, не то криками о помощи.
– Господи! Не дай этому паршивому недоноску причинить мне вред! Не оставь меня с полувялым огрызком!..
Постепенно боль в паху начала угасать, а вместе с ней все тише и тише становились причитания Патча. Наконец, расстегнув штаны, он принялся озабоченно рассматривать свое достоинство, перекладывая его из руки в руку и внимательно изучая со всех сторон. Осмотр кончился тем, что Патч отошел к ближайшему дереву и помочился, тиская в кулаке свой член и особо обращая внимание на форму и наполнение струи.
– Господи! – послышался у него за спиной издевательский голос. – Не дай этому паршивому недоноску причинить мне вред! Не оставь меня с полувялым огрызком... пусть лучше будет, как у быка! Пожалуйста!
За гнусной тирадой последовал взрыв звонкого хохота.
Опять этот щенок! Патч метнул в него полный яда взгляд и пожал плечами. Как можно быть таким настырным?
– Что ты об этом знаешь, дырка от задницы? – загремел он. – Видел бы ты свою печальную постную рожу! Взглянув на тебя, заплачет даже умирающий.
Заходясь в приступе хохота, парнишка пропустил слова Патча мимо ушей.
Сначала Патч смотрел на него с состраданием: неряшливо одетый, тощий, как спичка, и с расквашенным носом, маленький негодяй являл собой жалкое зрелище. Однако, глядя, как он корчился от смеха, Патч мало‑помалу терял свой грозный вид. По его суровому лицу мелькнуло даже какое‑то подобие улыбки. И вдруг, совершенно неожиданно для себя самого, он во все горло захохотал, вторя маленькому плуту, по впалым грязным щекам которого текли слезы, пробивая светлые дорожки в запекшейся крови и пыли. Широко раскрыв рот, мальчишка буквально задыхался от спазматического хохота и никак не мог остановиться. Смех крепчал, взлетая до фальцетных взвизгиваний, срывался на кашель, стоны, затем снова набирал силу, и в нем слышались высокие металлические нотки, словно два бойца скрестили между собой сабли. И всю эту какофонию звуков покрывал могучий гомерический хохот Патча.
Один хватался за бока, другой хлопал себя по бедрам так, будто хотел по щиколотку вбить себя в мягкую землю поляны. Они оба на мгновение дали своему естеству вырваться наружу, и стоило одному из них начать успокаиваться, как второго разбирало еще больше. Корчась от хохота, мальчишка передразнивал Патча, показывая, как тот хватался за пах, Патч, в свою очередь, запускал фальцетные трели, имитируя смех пацана.
Когда, наконец, веселье улеглось, оба почувствовали себя оглушенными и опустошенными, окунувшись в суровую, неприглядную действительность.
Какое‑то время они молча переглядывались, чувствуя, что уже перестали быть врагами, но еще и не стали друзьями.
– Ладно, повеселились – и хватит, пора в дорогу, – неожиданно заявил Патч. – Я еду на юг, а ты куда, дырка от задницы?
Мальчишка ощерился.
– Я вам не дырка от задницы!
– Ах так! Как же тебя зовут?
– А зачем это вам знать, мы же все равно расстаемся.
– Просто так, ради приличий. Меня зовут Патч.
Хмурое лицо мальчишки скривила презрительная гримаса.
– Сразу и не выговоришь!
Патч прищелкнул языком.
– Не всегда удается иметь то, что хочешь. Идеал – это когда имя можно выбрать на основании каких‑то определенных качеств. Так, кстати, делали древние. В те времена имя нужно было заслужить.
– Патч – это имя ни о чем не говорит!
– Согласен. Оно скорее напоминает чихание, зато обладает одним достоинством – краткостью. Нет нужды долго говорить, да и знакомиться проще.
– Однако же вы любите поговорить!
– Все зависит от обстоятельств. Они иногда руководят нашими действиями. Временами за языком не уследишь.
– Ну, вы скажете!
– У тебя в голове никогда не было завихрений?
– Никогда! Это все старческие штучки!
– Я имею в виду не головокружение, а мысли, которые вдруг появляются и теснятся в голове, а ты ничего не можешь с ними поделать, пока не найдешь ответов на вопросы, которые никогда раньше себе не задавал.
– У вас, должно быть, горячка.
– Да нет же! Просто я подумал, глядя на тебя, что такая злопамятность и ярость в бою заслуживают того, чтобы на них обратили внимание.
– Это как?
– Ты знаешь, о ком я подумал, когда увидел тебя – этакую злобную, свирепую, гибкую фурию?
– Нет, а скажите!
– О ягуаре.
На лице парнишки отразилось недоверие.
– О ягуаре?
Патч утвердительно кивнул головой.
– Да. Ни больше, ни меньше. И, мне кажется, ты мог бы взять себе его имя.
– Ягуар?
– Да. Ягуар. Или, скорее, Джаг. Это звучит лучше.
– Джаг... Джаг? Джаг!
Устремив глаза в пустоту, мальчишка повторял это имя с таким наслаждением, словно сосал вкусную конфету.
– Неплохо, правда?
– Не знаю. А почему вы так беспокоитесь обо мне? Что вы имели в виду, когда говорили о моей натуре? Вам не приходила в голову мысль взять меня с собой?
– Мне?
– Да. Вы чувствуете себя не очень хорошо, вам нужен помощник.
– Именно поэтому я не торопился расставаться с тобой!
– И правильно. Чтобы уехать без опаски, вам придется убить меня!
– Ну, вот видишь. Меньше всего мне хочется драться с мальчишкой, у которого закалка ягуара.
– Для вас же лучше.
– Кроме того, ты мне поможешь в бою и на привале. Мы разделим обязанности. Я составлю меню, а ты займешься кухней и мытьем котелков.
На лице парнишки застыло выражение разочарования.
– Ты считаешь это несправедливым? – обеспокоенно спросил Патч, переламывая свою пушку и вкладывая в один из стволов патрон.
– Дело в том, что... не следует забывать, что у меня хватка ягуара...
– Конечно, конечно. Только на этом себе репутацию не заработаешь. Человека превращают в легенду слухи. Если я говорю, что ты обладаешь качествами ягуара, мне поверят на слово. Если ты сам начнешь этим хвастаться, тебя поднимут на смех. Репутацию человеку всегда делают другие.
– То, что вы говорите, – не так уж глупо.
– Ты убедишься в этом сам, Джаг, – ответил Патч.
Резким движением он защелкнул казенник обреза, вскинул его на вытянутой руке и выстрелил. Заряд вздыбил фонтанчик земли меньше чем в метре от ног пацана, который буквально нырнул в траву, закрыв руками глаза и высоко задрав зад.
– Эй, Джаг! Ты что‑то потерял? Может, тебе помочь?
– Я подумал... Я подумал, что вы стреляете в меня, – пролепетал испуганный мальчишка, поднимая голову.
– Нужно быть сумасшедшим, чтобы стрелять в парня, быстрого, как ягуар, или мазилой, бесцельно палящим боеприпасы. Скажи‑ка, ты любишь рагу из змеи?
– Да, а что?
Патч указал подбородком в траву.
– Тогда подбери эту. С картошечкой – пальчики оближешь!
Рядом с собой мальчишка с удивлением обнаружил большую желтоватую рептилию длиной не менее трех с половиной метров. Змеи этой породы не были ядовиты, они, как удавы, обвивались вокруг своей жертвы и душили ее. Заряд картечи начисто снес ей голову, а в остальном она была совершенно целая. Правильно разделанная и приготовленная, она представляла собой превосходное блюдо.

* * *

Примерно через час после того, как они покинули место драматической стычки, Патч нашел идеальное место для ночевки. Только тогда парнишка осмелился задать своему старшему товарищу вопрос, который уже давно вертелся у него на языке.
– Скажите, – почтительно спросил он, как следует откашлявшись и прочистив горло, – а это кто – ягуар?

Глава 6

Шло время, Джаг рос и взрослел под недремлющим оком многоопытного Патча.
Эта странная пара неутомимо пересекала пустыни, пробиралась через руины разрушенных городов, оставляла за собой песчаные равнины и болота, неустанно стремясь все дальше и дальше по сумасшедшим, диким и хаотическим просторам некогда цветущей земли.
Высокий и широкоплечий, прекрасно сложенный – настоящая глыба тренированной плоти, – Патч напоминал ковбоя прежних времен, закаленного непогодой и превратностями судьбы. За долгие годы странствий он приобрел множество морщин и шрамов, а также колоссальный жизненный опыт, который медленно и настойчиво передавал своему питомцу, формируя на свой лад его поведение и разум. При этом он любил говаривать, что "задница твердеет, покрывается мозолями и привыкает к седлу только в процессе верховой езды и дальних походов".
Джаг с открытым ртом ловил каждое его слово, а Патч в ходе воспитания удачно сочетал методику кнута и пряника, не желая, чтобы его подопечный расслаблялся и верх над разумом брали чувства. Патч дрессировал мальчишку, не стремясь вместе с тем привязывать его к себе, делать из него некое подобие охотничьего сокола, с темным колпачком на голове сидящего на руке хозяина. Патч считал, что выживание зависит в первую очередь от независимости, и всеми силами пытался привить парню это чувство. Но это так, между делом, потому что было еще великое множество других уроков.
Свои уроки в школе выживания Патч начал давать в первую же ночь, как только они устроились на привал.
– Если ты правильно выберешь место для ночлега, то завтра проснешься целым и невредимым, – отчеканил он, после чего – на первый случай – приготовил такой вкусный ужин, что мальчик, несмотря на бесконечные предупреждения типа "не обжирайся", "не жадничай", так набил себе брюхо, что всю ночь напролет только и делал, что пускал газы да гадил в близлежащих кустах.
– Сам виноват! – рявкнул в конце концов Патч. – Надо слушать, что тебе говорят. Не нужно торопиться с вещами, которые должны делаться медленно. Не нужна и бессмысленная спешка. Выдержка – вот в чем сила. Лучшие стрелки и фехтовальщики, каким бы оружием они ни пользовались, никогда не тренируются с утра до ночи. Чаще всего лучшим оказывается тот, кто умеет ждать, кто сохраняет силу и ловкость для последнего неотразимого удара. Конечно, есть знания и техника, но все это совсем не то. Пока делай то, что я тебе говорю, и, прежде всего, перестань писать против ветра – на меня брызги летят!
Так постепенно Патч обламывал Джага. Из растяпы он рассчитывал сделать настоящего бойца.
Обычно молчаливый, Джаг не рассказывал о том, как жил раньше. Должно быть, ему крепко доставалось от членов перебитой Патчем банды, потому что стоило тому шагнуть в сторону парнишки или протянуть руку в привычном повседневном жесте, как он испуганно шарахался в сторону, инстинктивно выставляя перед собой руку.
Патч не предпринимал никаких шагов, чтобы успокоить или подбодрить его. Доверие придет либо само собой, либо никогда. Да это и не имело большого значения. В такие тяжелые времена не стоило доверять никому.
– Не пялься без конца на огонь, – часто повторял он на привалах. – Если долго смотреть на угли, глаза начинают слезиться и зрачки сужаются. Если кто‑то застанет тебя ночью врасплох, то он перережет тебе глотку раньше, чем ты успеешь увидеть его! На огонь смотрят искоса, краешком глаза! Старайся никогда не разомлевать от жары. Жара убаюкивает, расслабляет и превращает тебя в никудышного бойца. Старайся время от времени разминать пальцы. Потягиваясь, напрягай руки и ноги. Ты постоянно должен быть настороже, отдыхай, но никогда полностью не отключайся!
Повторив еще раз свои советы, Патч заворачивался в меховую полость и, сжимая в руках неразлучные пушки, быстро засыпал. Он никогда не храпел, потому что предусмотрительно смазывал ноздри маслом широколистной лаванды, хотя это можно было считать чрезмерной предосторожностью, особенно если учесть, что Патч устраивал лагерь в незаметных или труднодоступных местах. А чаще всего он строго следил за тем, чтобы место бивуака отвечало обоим условиям. Кроме того, он устраивал вокруг лагеря многочисленные ловушки, заботясь о том, чтобы избавить себя от всяких неприятных сюрпризов.
Иногда по вечерам, будучи в хорошем настроении, Патч доверительно раскрывал свои тайны.
– Если честно, Джаг, то у меня нет никаких особых секретов, – говорил он. – Можешь мне поверить. Главное – умение наблюдать и приспосабливаться. Наука выживания не требует ничего большего. Все придет само собой. Ты научишься смотреть на мир моими глазами. Когда‑нибудь я тебе расскажу...
– Что вы мне расскажете? – нетерпеливо перебил его Джаг.
– Все и ничего. То, что я познал с тех пор, как появился на свет, и, поверь, мне есть о чем поведать тебе! Я прошел тысячи дорог, подо мной пала не одна лошадь, а уж сколько мне пришлось пострелять... – Патч красноречиво взмахнул рукой и продолжил: – Трудно представить себе то количество песка, что я сожрал, пробираясь безводными бескрайними пустынями, где глаза отвыкают от всяких геометрических форм, за исключением ровной линии горизонта...
– А почему вы нигде надолго не останавливались?
– Потому что не нашел до сих пор стоящего места. Когда где‑то основательно устраиваешься; то начинаешь привыкать к своему углу и приходится постоянно себя сдерживать. И тогда ты становишься уязвимым...
– С вами такого никогда не случалось?
– Было раз, если мне не изменяет память. И вот чего мне это стоило, – хмыкнул Патч и распахнул на груди рубашку, показывая беловатый шрам совсем рядом с сердцем – мрачное клеймо смерти, на которое Джаг не раз обращал внимание, не осмеливаясь, однако, задать вопрос о его происхождении. – И если бы только это, – продолжал Патч. – Иногда остаются невидимые глазу раны, которые постоянно жгут тебя изнутри, отравляя душу...
– Вот как?
Джаг не всегда понимал речи Патча и в таких случаях остерегался переспрашивать и лезть ему в душу, чувствуя, что тем самым вторгся бы в запретную зону. Кроме того, он привык к зачастую бессвязным высказываниям старика, к похабным песням, к его нравоучительным поговоркам и прочей болтовне, которую слушал вполуха. Зато он весь превращался во внимание, едва разговор переходил на более серьезные темы.
– Нужно взять себе за правило никогда не оставаться на одном и том же месте больше двух дней, – говорил Патч. – Иначе рискуешь прозевать поезд в рай.
– Что за рай? Что это такое?
– Место, которое больше не существует, если оно вообще когда‑нибудь было.
– Вы смеетесь надо мной!
– Нет, нет, честное слово! Это край мечты, где полно травы и цветов, где порхают бабочки, всегда голубое небо, а воздух напоен благоухающими запахами, где обитают стройные, хорошенькие девушки с нежной бархатной кожей, чистые и здоровые, в объятиях которых ты можешь заснуть с уверенностью, что завтра проснешься и встретишь свежий рассвет. Чем не рай?
– Но если такого места нет! А потом, зачем его искать, этот рай, если вы все равно говорите, что ни к чему нельзя надолго привязываться?
Тут Патч сокрушенно качал головой.
– Малыш, меня утомляет твоя логика! Скажи‑ка, чем ты рассчитываешь заниматься в жизни?
– Пока еще не знаю. Пойду туда, куда и вы, это точно.
– А потом?
– Когда это – потом?
– Когда меня не станет, что ты будешь делать?
– Я... Посмотрю.
– Что ты посмотришь?
– Ну, не знаю... Буду продолжать.
– Вот это уже лучше. Продолжать, как ты выразился, это то, чем я занимаюсь всю жизнь. А как, по‑твоему, что заставляет меня продолжать?
– Ну... Не знаю... Я никогда не думал об этом...
– Так вот подумай, потому что не всегда у тебя за спиной будет кто‑то стоять и подсказывать, в какую сторону надо писать!
– Я вас ни о чем не просил. Вы сами захотели взять меня с собой!
– Как раз для того, чтобы передать тебе эстафету, чтобы хоть что‑нибудь оставить после себя, когда пробьет мой последний час, чтобы, несмотря ни на что, продолжать жить в тебе! И до тех пор, пока ты будешь продолжать мой поиск, я буду жить! Ты должен всегда помнить о рае, о небесном саде, что бы ни случилось! Для того, чтобы выжить, нужно иметь перед собой цель и стремиться к ней. На протяжении всей своей жизни ты должен пытаться заглянуть за горизонт! Двигайся! Постоянно находись в движении! Только это избавит тебя от сплетен, интриг и ссор! Чем меньше людей встретится тебе на пути, тем лучше, потому что всегда найдется кто‑нибудь, кому не понравится твоя физиономия. И если, на счастье, ты окажешься более сильным или более быстрым, можешь не сомневаться, что на смену твоему менее удачливому противнику всегда придет другой. Это непреложный закон! В нашем безумном и диком мире нигде и никогда нельзя чувствовать себя в безопасности. Смерть – повсюду, за каждым поворотом, она следует за тобой неотступно, как тень. Именно поэтому нужно двигаться и еще раз двигаться.
– Вы убили много людей?
Патч надул щеки.
– Я никогда не считал. Видишь ли, делать зарубки на прикладе – не мой стиль. К тому же это не имеет никакого значения. Опасаться нужно тех, кого ты упустил! Либо тех, к кому ты проявил неуважение или оскорбил...
– Вас преследует много народу?
– Откуда мне знать? Одним погоня надоедает и они устают от нее, других на пути поджидают неприятные встречи, болезни, всякие опасности, не считая естественной смерти, которая лукаво подстерегает тебя со дня твоего появления на свет.
– А может, кто‑нибудь на вас особенно имеет зуб?
– А ну‑ка спи, уже поздно, и завтра нас ожидает тяжелая дорога!
Завернувшись в одеяло, Джаг каждый вечер начинал пересчитывать звезды. Это занятие усыпляло его куда быстрее и надежнее, чем удар дубиной по голове.
Тогда Патч тихонько вставал и готовил себе сладковатый отвар, который прихлебывал маленькими глотками, терпеливо ожидая, пока не улягутся его воспоминания.

Глава 7

– Черт бы тебя побрал, Джаг! Бери защиту не так широко! Ты же раскрываешься! Теперь опусти конец клинка, целься в сердце! Тьфу ты, пропасть! Держи же защиту! Берегись! Если ты будешь стоять как столб, то первый же встречный без труда проткнет тебя, как куропатку, и насадит на вертел! Нет! Не так держишь руку! На высоте бедра, черт возьми, рука идет назад! Мягче движение, мягче и сильнее! А теперь атакуй! Давай, попадай! Да! Прямой удар! Прямой, я сказал! Хорошо! Теперь лучше! После выпада не останавливайся, немедленно возвращайся в шестую позицию, готовься снова отразить удар и тут же ответить!
Клинок сабли, сталкиваясь с широким лезвием мачете, выбивал из стали снопы искр. Гарды оружия гулко звякали под градом сыплющихся на них ударов.
– Ноги ставь под углом, корпус держи прямо! И прекрати смотреть на меня глазами влюбленной жабы. Не на меня надо смотреть, а на мое оружие, на руку, которая распрямляется, пока ты мечтаешь, на мой клинок, обрушивающийся на тебя!
С этими словами Патч нанес Джагу на предплечье легкую царапину, чтобы заставить его внимательнее следить за финтами противника, вовремя разрывать дистанцию и живее парировать удары.
Время шло, и уроки следовали один за другим, без передышки, что не всегда нравилось Джагу.
– Вы говорили, что бесконечные тренировки ничего не дают, – хрипел он, устав до такой степени, что еле держался на ногах, – что нет никакого толку от стрельбы или фехтования в любое время дня и ночи! А мы только этим и занимаемся.
Лицо Патча сразу становилось непроницаемым.
– Существуют две вещи: то, что я говорю, и то, что ты должен делать! – орал он. – Как по‑твоему, что ты представляешь из себя в плане науки выживания? Ничего! Ноль! Ты всего лишь сопливый молокосос, неуч, да еще слишком высокого о себе мнения! Ты должен работать и только сопеть в две дырки! Ты обязан грызть гранит науки, грызть и просить еще! Ты должен забыть про усталость, преодолеть самого себя. В эти исключительнейшие времена нужно быть исключительным человеком, чтобы выжить! Ты обязан довести каждое движение до автоматизма, достичь точки шаткого равновесия между поведением, полностью основанным на рефлексах, и способностью здраво рассуждать, анализировать ситуацию, чтобы не дать чувствам, порыву взять над собой верх! Но это придет позже, вместе с мастерством! А пока ты делаешь всего лишь первые шаги. Ну, давай, начинаем сначала!
Утро следующего дня тоже начиналось с занятий, только на этот раз по стрельбе.
– Джаг, сукин ты сын! Нельзя так долго целиться! Ты же не на соревнованиях! Оружие взводишь, доставая его из кобуры, наводишь и сразу же стреляешь! Держи предплечье параллельно земле! Как только наведешь дуло своей артиллерии на цель, тут же нажимай на курок. При таком калибре точность не так уж важна! А что это за поза? Наверное, ты думаешь, что попал на птичий двор, раз машешь руками, как утка крыльями! Ноги согнуты и на ширине плеч, обе руки вытянуты вперед – это хорошо для пехотинца, но не для тебя! Чтобы уцелеть, ты должен стрелять первым!
Джаг снова начинал спорить:
– Но вы же сами говорили, что нужно уметь ждать, анализировать ситуацию, не идти на поводу своих чувств, не поддаваться внезапным порывам, – брюзжал он.
Патч снова выходил из себя.
– Черт бы тебя побрал! – вопил он. – Наверное, ты никогда ничего не поймешь! Все зависит от оружия! Сабля требует рассудительности, но никак не пушка! С твоей "аркебузой" можно выкосить весь лес, тогда чего ждать, спрашивается?
После долгих поисков Патч остановил свой выбор на очень редкой модели ружья, которое обошлось ему в копеечку, если прикинуть, что он отдал за него автомат с пятью снаряженными магазинами.
Речь шла о трехствольном ружье "дриллинг" – два ствола 12 калибра годились для стрельбы картечью, а третий – нарезной, расположенный снизу, предназначался под пулю. Первоначально этот ствол был рассчитан для охоты в горах на серн, туров и барсов с помощью оптического прицела, который можно было поставить за пять секунд.
Но теперь дело имели большей частью совсем с иной дичью... Поэтому ружье выглядело не совсем обычно: приклад и стволы были обрезаны, к нарезному же шли патроны с разрывными пулями, способными при попадании превратить в мелкую щебенку гранитный валун размером с лошадиную голову! Шикарная вещь!
– Эта пушка – как раз то, что тебе нужно, – рассудил Патч, – а третий, вспомогательный ствол – прямо‑таки подарок небес! Настоящая ловушка для дураков! Кое‑кого ждут пренеприятные сюрпризы! Я‑то знаю, о чем говорю...
Он намекал на свою стычку с одноруким, когда насчитал шесть выстрелов и, к своему превеликому удивлению, чуть было не схлопотал седьмую пулю в лоб – к счастью, она лишь слегка обожгла ему щеку. После схватки Патч не успокоился, пока не выяснил все, что касалось седьмого, чуть не ставшего фатальным, выстрела. Таким вот образом ему попал в руки револьвер "комбат магнум стейнлес 357" с барабаном на семь патронов! Вроде бы несущественная деталь, зато какие последствия... С тех пор Патч хранил револьвер как зеницу ока и ни на минуту не расставался с ним, таская в кобуре под мышкой.
Точно так же он не устоял перед "дриллингом".
Перед тем, как окончательно сделать свой выбор, Патч и Джаг перебрали гору оружия: дротики, пистолеты, револьверы, карабин, лук, автомат, но не нашли ничего, что соответствовало бы личности парнишки.
Они испробовали также бритву‑вертушку, огнемет, палицу с шипами, не забыв перчатку с острыми как бритва когтями‑клинками... короче, все, что было в ходу среди головорезов фриков – придурковатых ублюдков, ошибок природы, редкостных подонков с непредсказуемым поведением.
Однако после пробы каждое новое оружие получало безжалостный приговор Патча.
– Неплохо, – иногда бурчал он. – Нет, не то, слишком хитро и не очень надежно. В любой момент может взорваться у тебя в руках! Слишком сложно! Забавно! Слишком тяжел для тебя! Смешно. А это что такое? Как им пользоваться? Ты имеешь хоть малейшее представление?
В конце концов, после долгах раздумий Патч высказался за компромиссное решение, исходя из способностей Джага.
– Твой конек – холодное оружие, Джаг. Это бросается в глаза, как кактус посреди пустыни, – как‑то утром заявил он. – Каждый человек изначально предрасположен к какому‑либо оружию. Для тебя – это холодное оружие. С клинком в руках тебе не будет равных! В исключительных случаях, когда понадобится устранить препятствие, снести первую волну нападающих, ты воспользуешься ружьем, это самое лучшее в таких случаях! Поищем тебе что‑нибудь подходящее...
Таким вот образом они приобрели "дриллинг", а затем короткую обоюдоострую саблю с утыканной шипами гардой.
С тех пор для Джага наступили тяжелые времена. Патч нападал внезапно, без предупреждения, во время обычного перехода по пустыне или в лесу, при форсировании болот или отравленных рек.
Полностью растерянный, по крайней мере поначалу, Джаг уклонялся от атак и только защищался, затем, когда раздражение брало верх, он переходил в наступление в тайной надежде малость помять старика и тем самым заработать себе пару‑тройку дней относительного покоя.
Сабля молнией сверкала в воздухе, и сильные удары градом сыпались на клинок мачете, застывший в непробиваемой четвертой позиции.
– Отличная атака в голову! – с удовлетворением кричал Патч. – А теперь давай в бок...
Подавляя в себе бешенство и отчаяние, Джаг менял направление атаки. Его клинок со звоном падал на мачете, пытаясь пробить третью защиту, тут же возвращался в исходное положение, готовясь отразить ответный удар...
– Седьмая, не зевай! – ревел Патч. – Ответ в локоть, повторить в восьмой! Внимание: атаку‑у‑ю!
Каким‑то хитрым приемом он переворачивал седло Джага и тот кубарем летел на землю, где его уже ожидал Патч, по‑прежнему не закрывая рта.
– Вставай, для сиесты еще рановато! Ну, защищайся! Ты должен быть постоянно настороже! Давай, четвертая перевернутая! Поворот запястья! Вот так! Теперь левая нога идет вперед! Да! Хорошо! Поворачиваешься! Поворачиваешься и вскидываешь клинок над головой. Повтори! И не визжи от злобы, сохраняй дыхание для боя! Двигайся. Двигайся! Кружи вокруг противника, будь хозяином положения! И жди своего часа, ищи брешь в защите, как следует держись на ногах: носок правой, пятка левой! Ну, давай, изо всех сил бросайся вперед. Твой удар должен быть решающим, будь он колющий или рубящий, ты слышишь меня: реша‑ю‑щим!
Иногда, каким‑то чудом, Джагу удавалось подловить Патча на выходе из атаки и слегка оцарапать его дубленую кожу. Задетый за живое, тот тут же отвечал точным четким ударом, оставлявшим на теле Джага глубокую царапину.
– Это чтобы отучить тебя от бахвальства! – заявлял Патч. – Ну же, давай, поставь выше защиту!
И звон клинков возобновлялся с новой силой, долетая до холодных гор на крыльях ветра, несущего колючие, больно жалящие песчинки.

Глава 8

Начался Сезон Осадков.
По календарю он шел третьим сразу же за Сезонами Пепла и Самых Длинных Ночей.
Это было кошмарное время года, когда на землю с небес выпадал дождь метеоритов и плавящихся, раскаленных обломков творений рук человеческих.
В течение долгих дней поверхность планеты бомбардировали, снося все на своем пути и уродуя ее неизгладимыми шрамами, потоки обломков астероидов и звездных кораблей, остатки древних галактических армад, которые кружили где‑то в безумной глубине космоса, и теперь, неизвестно почему, стремились вернуться к своей исходной точке пылающим мальстримом, влекущим за собой безумные, адские катаклизмы. Каменный и стальной дождь вспарывал земную кору, вызывая жуткие землетрясения, порождавшие бездонные трещины, они непредсказуемо разбегались во всех направлениях, и из их глубин с глухим гулом к небесам вздымались непроницаемые стены пыли.
Этим кошмаром Земля была обязана прежней цивилизации. Люди бездумно и беззаботно насытили Галактику многими тысячами металлических звезд, которые время от времени взрывались и выпадали на поверхность несчастной планеты пылающим, смертоносным дождем.
Наступил период, когда нужно было прятаться в надежном месте, не высовывая наружу даже носа.
Эмпирически удалось составить карты Осадков, и различные поселения возводились, насколько это было возможно, вне опасных зон. Тем не менее, иногда случались и промахи, поскольку произошли неощутимые изменения во вращении небесных тел и теперь нигде нельзя было считать себя вне опасности.
Эти страшные дни Патч и Джаг пережидали в специально оборудованном гроте, где, вдали от огненных ураганов, Патч продолжал обучение. Он показывал Джагу, как коптить мясо, учил его шить, изготовлять боеприпасы, разбирать и собирать различные виды огнестрельного оружия, заставляя его делать это в полной темноте и раз от разу все быстрее и быстрее. Вместе с этим он объяснял ему принцип действия механизмов.
– Прежде всего, нужно попытаться понять, с чем ты имеешь дело, – говорил он. – Все разбирается и становится понятным. Чудес не существует. Никогда ничему не удивляйся, а стремись проникнуть в самую суть.
Джаг внимательно слушал старика, стараясь не упустить ни слова, и засыпал его бесконечными, но вполне уместными вопросами, которые временами заводили Патча в тупик.
– Если бы я знал все, то сейчас не был бы здесь! – раздраженно ворчал он.
– А где бы вы были?
– Разумеется, в другом месте!
– Но где?
– В любом случае, подальше от такого паршивого засранца, как ты! А ну, пошли! Снаружи, похоже, успокоилось, пора немножко размяться!
Тогда они выходили из грота, чтобы пофехтовать или пострелять по банкам, бутылкам, булыжникам или по кусочкам металла, которые Патч бросал в разных направлениях в воздух.
Таковы были их повседневные занятия во время Сезона Осадков.
Когда изнасилованная природа начала приходить в себя, согретая тусклым, рахитичным солнцем, с трудом пробивающимся сквозь однородную пелену облаков и освещающим землю сумрачным светом, Патч и Джаг снова пустились в путь.
Пробираясь через ледяные просторы или заросли тростника, вдвое превышавшего высотой человеческий рост, они шли вперед только на голос, поскольку иначе выбраться из этого проклятого лабиринта было просто невозможно: в отсутствие горизонта путники не могли найти ни одного ориентира, который позволил бы им идти прямо, не сбиваясь с пути. Так неразлучная пара преодолевала черные гранитные хребты, продиралась сквозь непроходимые чащобы, противостояла опасностям, которые подстерегали их в вонючих кварталах полуразрушенных городов.
Именно там Патч преподал Джагу новый урок.
– Ты должен успевать замечать все вокруг себя, – учил Патч. – Я не всегда буду с тобой, чтобы обеспечивать твои тылы! Переходя улицу, иди наискось и следи за окнами, дверями, канализационными люками! Сразу же примечай местечко, которое могло бы послужить тебе убежищем в случае перестрелки! И никому не доверяй! Ни‑ко‑му! Старайся не допустить также, чтобы тебя окружили, всегда сохраняй для себя хоть один путь отхода. Города, если хочешь знать мое мнение, – гнуснейшие места на земле! К сожалению, их не всегда удается обойти стороной, значит, нужно уметь жить в них. Человек, который постоянно держится настороже, всегда вывернется из любой ситуации, только нельзя никому доверять.
Однажды вечером путеводная нить привела странную пару к берегу безбрежного моря белого песка, сверкавшего миллионами, миллиардами огней, словно все бриллианты мира были собраны в одном месте.

Глава 9

– Это еще что такое? – только и смог вымолвить Джаг, вытаращив от удивления глаза.
– Древние соляные озера, – ответил Патч, – а теперь всего лишь еще одна пустыня.
– Но мы туда не пойдем?
– Конечно же, пойдем. Наш рай может оказаться сразу за ней...
– Но ведь наши лошади ни за что не выдержат такого перехода!
– Они пойдут без груза.
– А как же мы?
– Завтра мы пойдем в деревню и раздобудем там трех песчаных зхоров и воды. Заодно мы узнаем сколько времени потребуется на переход.
Джаг прочистил горло, прежде чем осмелился задать вопрос, который просто‑таки вертелся у него на языке:
– А не купить ли нам грузовик?
Патч бросил на него ядовитый взгляд.
– Слишком дорого! К тому же понадобится очень много бензина. Ко всему прочему мы не проедем и сотни метров, как сядем по уши в этом проклятом соленом месиве! На первый взгляд поверхность кажется прочной как бетон, но вряд ли можно найти что‑либо более предательское и опасное, чем эта блистающая корка.
– Тогда, быть может, купим гусеничный вездеход?
– Черт бы тебя побрал! – не вынес Патч. – Я не могу поверить, чтобы тебя так привлекали эти помойки на колесах! Ты думаешь, я не заметил, как ты прошлый раз выписывал круги вокруг машины? Держу пари: за то, чтобы забраться вовнутрь, ты готов делать все, что угодно!
Надо признать, что Джаг, действительно, был очарован всем, что двигалось своим ходом. Нужно было видеть его, когда он встречал на дороге одно из этих ревущих, громыхающих чудовищ, усеянных полированными лезвиями кос, поблескивающее никелем радиаторной решетки и выхлопных труб. Парень замирал с открытым ртом и так таращил глаза, что они только чудом не выпадали у него из орбит. Он уже видел четыре машины: одна служила жилищем, и ее волокли оскопленные буйволы; вторая медленно ехала сама, чихая и стреляя выхлопной трубой; третья – голубого цвета – принадлежала банде фриков, а четвертой был патрулировавший дороги танк Проктора. Две последние машины Джаг видел только издалека – в бинокль.
– Эй! Когда закончишь мечтать, поможешь мне разбить лагерь! – крикнул Патч мальчишке, который по‑прежнему с отсутствующим видом созерцал расстилающуюся перед ними ослепительно‑белую равнину.
На том все и кончилось. Вечером Патч был в ударе и доказал, что такого компаньона, как он, еще надо поискать. Плотно поужинав, он ударился в воспоминания: поведал своему юному другу о некоторых приключениях, в которых, конечно же, всегда оказывался на высоте. При этом он пересыпал свой рассказ анекдотами, шутками, фривольными куплетами и неуклюжими танцевальными па, отчего сам смеялся громче Джага.
– Поди узнай, что обнаружишь, перейдя пустыню, – сказал он, вдруг посерьезнев и возвращаясь к действительности. – Может быть, выйдем прямо к морю...
Джаг, который уже поклевывал носом, встрепенулся и поднял голову.
– К морю? А это еще что?
– Вода. Ничего кроме воды, которая простирается далеко за горизонт.
– Как пустыня?
– Еще больше.
– А как же через него перебраться?
Патч довольно рассмеялся.
– Через него не надо перебираться. Мы спокойно останемся на берегу и рыбалкой обеспечим наше существование.
– Но вы же хорошо знаете, что рыбы практически нигде не осталось, что все воды загажены и отравлены.
– Только не море, Джаг, только не море. Там живая вода, она движется, постоянно перемешивается, очищается и восстанавливается в своем вечном движении!
– Вздор все это!
– Да нет же, правда!
– А вы его уже видели, это ваше море, чтобы так уверенно о нем говорить?
Патч на мгновение прикусил язык.
– Ну, не то, чтобы видел, – признал он наконец, – но я говорю то, что слышал от других. Те, кто мне рассказывал о море, не могли этого насочинять.
– Так что еще невероятного они рассказывали?
– Оки говорили о песчаных берегах, на которых растут деревья с экзотическими фруктами, и бескрайних просторах постоянно движущейся воды: она то поднимается, то опускается; о пенистых гребнях, неустанно бегущих по ее поверхности, о рыбе разных размеров. Некоторые так велики, как несколько лошадей вместе взятых. А еще они упоминали о страшных животных, одетых в панцири, и обитающих в таких глубинах, куда не проникает даже солнечный свет, о сочных моллюсках...
– И тем не менее, – обрезал его Джаг, – что бы мы там делали? Нам бы пришлось повернуть, а? В таком случае, как быть с вашим раем?
– Но море – это тоже своего рода рай!
– Ах, так! Тогда почему оттуда ушли те, кто вам столько про него рассказывал?
Патч снова не нашел, что ответить.
– А кто их знает, – буркнул он после долгих раздумий. – Может быть, то, что нравится одному, не всегда устраивает другого? А потом, вполне вероятно, что те, кого я встречал, были вынуждены убраться оттуда. Сам понимаешь, когда встает вопрос о жизни или смерти... Как бы то ни было, все нужно повидать своими глазами.
Подхватив бутылку со спиртом, он протянул ее Джагу.
– На, выпей глоток, чтобы отпраздновать это дело!
Джаг не совсем понимал, по какому поводу праздник, но не стал отказываться, тем более что обычно старик запрещал ему пить все, кроме воды.
Когда Джаг отхлебнул из горлышка, ему показалось, что в глотку залили добрую порцию расплавленного свинца, который постепенно заполнял сначала легкие, потом желудок, воспламеняя все его тело. Джаг с ужасом подумал, что внутри у него, наверное, все обуглилось.
– Э‑э... Эт‑то чертовски крепкий напиток, – просипел он, с трудом переводя дыхание и суя в руки Патчу бутылку. – Хотелось бы мне знать, как вы можете пить это?
Сотрясаемый хохотом, Патч прикончил бутылку не отрываясь, за один присест.
И тогда произошло то, чего Джаг никогда не видел: Патч, который обычно без всякого для себя ущерба выпивал гораздо больше, рухнул на землю как подкошенный – он был в стельку пьян.
Вот тут‑то, витая в алкогольных парах, он на время потерял над собой контроль.
– Если я переберусь на другой край этой пустыни, для тебя все будет кончено, Баском. Тебе никогда до меня не добраться! Никогда!
Навострив уши, Джаг попытался выудить еще что‑нибудь интересное из пьяного бреда Патча. Но тщетно. Стоило лишь задать ему уточняющий вопрос, как Патч замолчал и с отсутствующим видом уставился в пустоту, икая и порыгивая.
Затем, неизвестно по какой причине, он продолжил, приведя в порядок свои мысли:
– Она была красива, сынок! Чертовски красива! Длинные черные волосы... черные, как задница самого дьявола! Ноги, казалось, все никак не кончались, от одного их вида пересыхало в горле. А груди! Какие у нее были груди! Стоило протянуть к ним руку и они сами прыгали тебе навстречу! Устоять перед ней было не просто... Для этого требовалась закалка богов, а я был всего лишь человеком!
Составляя вместе отрывочные воспоминания Патча, Джаг сумел восстановить прошлое своего наставника. Ну, если не все, то его значительную часть. На первый взгляд это была классическая история, банальная история любви, примеров которой известно человечеству немало с момента возникновения мужчины и женщины.
В свое время Патч работал совместно с одним типом по имени Баском. Они оба возглавляли небольшую группу охотников, основное занятие которых заключалось в поставке рабов Властителям севера.
В один прекрасный день Патч сдуру влюбился в девушку из болот – несравненную красавицу, за которую они могли сорвать сказочный куш. Потеряв голову, Патч сбежал ночью с девчонкой, пристрелив на прощание Баскома.
К несчастью, тот выкарабкался, и с тех пор Патч был вынужден постоянно бежать, заметая следы, пересекая пустыни и горы, которые доселе считались неприступными, в надежде оторваться от возможных преследователей.
Именно это не давало покоя Патчу.
В этот вечер старик заснул первым.

Глава 10

Деревенька состояла из халуп, на скорую руку сложенных из подручного материала: жести, досок от ящиков, самана: эдакая жилая дыра, последний след Постцивилизации перед ее окончательным угасанием.
– Ты что, действительно собираешься перейти Солонку? – картаво защебетал хозяин притона, обдавая пришельцев таким зловонным дыханием, что им можно было запросто уложить буйвола. – В таком случае тебе следовало бы запастись более упитанным попутчиком, чем этот, – пошутил он, кивая в сторону Джага. – Луни и грифы клювы себе пообломают. Да и тебе самому, если вдруг кончится продовольствие, нечем будет полакомиться, разве что косточки обсосешь!
Закончив свою тираду, он разразился истерическим визгливым смехом, как‑то не вязавшимся с его солидной комплекцией, большим подрагивающим брюхом, бившимся о стойку, заляпанную подозрительными пятнами и загаженную мухами.
Патч поднялся рано утром хмельной и разобранный до невозможности, но несколько чашек черного кофе со щепоткой пороха быстро привели его в чувство. Почувствовав себя бодрее, он разбудил Джага, правда только с третьего раза.
В Богом забытую деревушку, приткнувшуюся у края Великой соляной пустыни или Солонки, как ее еще называли, они шли в облаках едкой соленой пыли – это "райское" местечко постоянно обдувалось ветрами, тянущими из пустыни.
Шум вокруг стоял страшный: беспрестанно хлопали ставни, северный ветер, завывая, лез во все щели и нес с собой тучи тончайшего песка, от которого не было спасения нигде, даже в постели.
– Чтобы жить здесь, нужно быть чокнутым, – произнес Патч. – От постоянного воя ветра свербит в ушах, а проклятый песок все время скрипит на зубах.
– Это не песок, – возразил хозяин притона. – Это стертые в порошок кости тех, кто рискнул бросить вызов Солонке!
Он снова захохотал, взвизгивая при этом как старая вдовушка, окончательно потерявшая надежду вторично выйти замуж.
Допив пойло из перебродивших листьев, Патч и Джаг вышли наружу. Им тут же ударил в лицо порыв злого колючего ветра.
– Толстяк подсказал, что в конце этой улочки живет торговец скотиной, – произнес Патч. – Я хочу посмотреть на его зхоров. Ты идешь со мной?
– Я пройдусь по деревне и потом присоединюсь к вам, – ответил Джаг, почувствовав вдруг непреодолимое желание поближе познакомиться с клоповником, в который они попали.
– Хорошо, только не задерживайся и будь осторожен!
Джаг подождал, пока крепкая фигура наставника не исчезла за углом барака, и приблизился к сараю, подрагивающему под ударами порывистого ветра. Он заприметил его, еще когда они входили в деревню.
Пристальный взгляд, брошенный между неплотно пригнанными досками, подтвердил его первое впечатление, и Джаг не смог сдержать восхищенного свиста. Значит, зрение его не подвело, когда, проходя первый раз мимо сарая, его внимание привлекла мимолетная красно‑белая вспышка.
Толкнув легко подавшуюся створку ворот, он на цыпочках вошел в сарай, словно в светлицу.
Под крышей этой утлой дощатой хибары покоилось настоящее сокровище – машина на трех колесах, какой он до сих пор еще никогда не видел, но слышал от Патча, что такие есть и называются они мотоцикл с коляской.
Монстр, а иначе его и нельзя было назвать, покоился в центре сарая, массивный, огромный и в то же время элегантный, сверкая полировкой и хромированными деталями, в которых парнишка мог видеть собственную искаженную физиономию: то круглую, как огромный экзотический плод, то вытянутую и узкую, как клинок сабли.
Совершенно очарованный открывшимся ему зрелищем, Джаг ходил вокруг сверкающей машины, чтобы получше ее разглядеть. Она не шла ни в какое сравнение с уже виденным им громыхающим металлоломом! Кому может принадлежать такое чудо? Учитывая его ухоженный внешний вид, было ясно, что мотоцикл поставили в сарай совсем недавно.
Джаг робко протянул руку и коснулся полированной поверхности металла. Осмелев, он положил на выпуклый бензобак ладонь и стал любовно поглаживать его.
Он не пропустил ни одной детали: ни ярко‑красного обтекателя, ни поблескивающего мотора, ни колес с посеребренными спицами, ни изящно изогнутых длинных выхлопных труб, ни широкого кожаного седла, ни украшавшей переднюю часть машины головы дракона с глазами‑фарами. Всего коснулась его дрожащая от волнения рука.
Не в силах больше сдерживаться, Джаг неожиданно для самого себя оседлал металлического коня и заерзал на сиденье, усаживаясь поудобнее и мысленно представляя себя божеством, покоящимся на облаках. По его телу пробежал сладостный трепет, когда он подался вперед и, припав животом к бензобаку, положил руки на обвитые кожей ручки руля. Джаг уже видел себя мчащимся по дорогам: ветер свистел у него в ушах, земля мелькала под ним с такой скоростью, что трудно было различить какие‑то детали, тело ощущало все неровности дороги, а нос пощипывал едкий запах бензина. Человек не мог не чувствовать себя высшим существом, управляя таким болидом.
Джаг с головой погрузился в сладкие мечты, но его грубо вернул к суровой реальности чей‑то жесткий голос, словно бичом хлестнувший по ушам:
– Живо убери с машины свою грязную задницу!
Сначала Джаг подумал, что это Патч застукал его на месте преступления. Но поскольку тембр голоса не соответствовал вокальным данным наставника, он обернулся и увидел затянутого с ног до головы в черную кожу человека, чей силуэт четко вырисовывался на фоне светлого прямоугольника распахнутых ворот сарая.
Высокий, худощавый, с выбритыми висками и гребнем жестких волос, украшавших его шлем, пришелец стоял, чуть расставив опущенные вниз руки в перчатках с проклепанными крагами, и в его взгляде Джаг не видел ни грамма доброжелательности. На бедрах пришельца висели две кожаные кобуры, из которых торчали рукоятки зловещих длинноствольных револьверов.
Ощущение блаженства, в котором несколько секунд назад купался Джаг, уступило место паническому страху. Крупные капли холодного пота выступили у него на лбу, ледяными струйками потекли по спине.
Тип, стоявший на пороге сарая, носил знак Экзекуторов – шрам через весь лоб. А Джаг был немало наслышан о "подвигах" Экзекуторов. Патч долго рассказывал о них, описывая этих людей как безжалостные машины смерти, которым лучше не попадаться на глаза.
Обученные всем приемам ведения боя, они специализировались, тем не менее, на каком‑то одном виде оружия, название которого становилось их именем. Повсюду ходили страшные слухи о Уэбли, Ятагане, Топоре, Палаше, Винчестере, Динамите и многих других, чьи имена Джаг просто не запомнил.
Дела Экзекуторов становились легендами, в песнях восхвалялись их боевые подвиги, а зловещая репутация не знала границ. Они предлагали свои услуги всем, кто мог хорошо оплатить их. И, если уж они подписывали контракт, то не было такой силы, которая могла бы остановить Экзекуторов на полпути.
– Сейчас ты слезешь и как следует выдраишь седло, которое осквернил своей паршивой вонючей задницей! Быстро! Языком!
Джагу казалось, будто его голова заполнена густым серым туманом, в котором вязли все мысли. В ушах у него звенело, парень не соображал, где он, что с ним происходит, как ему действовать дальше. Его полностью затопила холодная липкая волна страха. Он слышал неразборчивые звуки, сливавшиеся в один сплошной фон, слова не достигали его сознания, теряли свое первоначальное значение.
– Ты слезаешь или нет, сукин ты сын?
Туман в голове Джага только‑только начал рассеиваться. Он уже собрался было повиноваться приказу, когда в воздухе что‑то свистнуло, и плетеный хвост бича обвился вокруг его шеи.

Глава 11

Буквально вырванный из седла, Джаг перевернулся в воздухе и грохнулся коленками на каменистый пол.
Нога незнакомца тут же опустилась ему на спину и придавила к полу сарая, а бич натянулся, затягиваясь вокруг шеи мальчишки и вынуждая его поднять голову.
– Нужно немедленно повиноваться, когда тебе приказывает Двойная Шестерка, сопляк, – ухмыльнулся еще один пришелец, здоровенный костлявый тип с одним глазом, только что появившийся на пороге сарая. – Если он хочет, чтобы ты вылизал седло, нужно вылизать. Ты понял?
– Никогда! – прохрипел Джаг, упрямо мотнув головой.
От жестокого удара кованым сапогом по ребрам Джаг покатился по земле как куль, набитый тряпьем. Перекатываясь через себя, он смог освободиться от проклятого бича и попытался встать на ноги. В следующий момент он успел заметить только меховую гетру, украшенную позвякивающими бубенчиками, затем хрустнули хрящи носа, и поток крови хлынул ему в горло.
Оглушенный, он опрокинулся навзничь, проклиная свое любопытство всеми известными ему ругательными словами. Какого черта он потащился в этот сарай? Старик был тысячу раз прав, называя его лопухом и бестолочью. Он, Джаг, действительно, ни на что не был годен. Слава Богу, что он хоть не обмочился от страха!
Внезапная жгучая боль заставила его сначала выгнуться, а потом сжаться в комок. Страшный удар бича, обрушившийся ему на спину, казалось, рассек мясо до самых костей. Джаг взвыл и, не помня себя от боли, метнулся вперед, упал рядом с мотоциклом. Ударившись лицом о колесо, он рассек губы о туго натянутые хромированные спицы.
Парнишка попытался шевельнуться, но не смог: толстые грубые подошвы сапог придавили к каменистому полу сарая оба его запястья. Джагу показалось, будто у него затрещали кости.
Он с трудом подавил рыдания, рвавшиеся из его пересохшего горла. Боже правый! Сколько же их свалилось на него одного? Как минимум трое: Экзекутор, здоровяк с бичом и еще один в меховых гетрах с бубенчиками. Трое – это одновременно и много и мало. "Дриллинг" по‑прежнему был при нем, и при определенном навыке и везении можно было бы попробовать...
Чувствуя во рту солоноватый привкус крови, Джаг попытался вспомнить советы Патча, но в голову ему не пришел ни один подходящий. Уж кто‑кто, а старик никогда бы не попал в такую западню!
– Так ты будешь лизать? – снова рявкнул одноглазый, ткнув Джага в щеку рукояткой бича.
И тогда парнишка понял, почему боль от удара, обрушившегося ему на спину, была столь невыносимой: в хвосте бича поблескивали маленькие крючки. Вряд ли его спина представляла собой приятное зрелище!
Второй удар пришелся по ягодицам. В воздух полетели клочья разодранных штанов и капельки крови. Джаг вцепился зубами в серебристую спицу, чтобы не закричать, умоляя о пощаде.
– Давненько мне не доводилось видеть такой свежей задницы, – с мерзкой ухмылкой произнес одноглазый. – В этом возрасте почти нет разницы между задницей мальчика и девочки. У меня появились интересные мысли...
Обезумев от страха, боли, злости и ненависти к своим мучителям, Джаг вдруг забился на полу, словно рыба, выброшенная на берег. Однако его безуспешные дергания ни к чему не привели. И он затих, уткнувшись лицом в пол, побежденный и обессиленный.
– Смотри‑ка, мы имеем дело с крутым парнем! – насмешливо констатировал здоровяк, поигрывая бичом.
– А ведь от него хотели не Бог весть что, – отозвался второй голос, принадлежавший, как понял Джаг, типу в позвякивающих меховых гетрах, – просто немного прибрать за собой и все. Это не так уж много!
– В наши дни для молодежи нет ничего святого, она не уважает никого и ничего, – заговорил Двойная Шестерка. – Хорошие манеры ушли в прошлое. Что делать, это проблема воспитания и ничего больше. У нас есть еще время, чтобы немного пообтесать этого плута?
– На мой взгляд, на такое дело время всегда есть, – отозвался одноглазый. – Стоит лишь взяться. Кроме того, это пойдет ему на пользу.
– Дрессируют и старых лошадей, – вставил свой пятак Позвякивающие Гетры. – Не вижу причин, почему бы нам не обломать этого жеребчика! Надо только придумать как.
– Я мог бы засунуть ему в задницу ручку моего кнута, – задумчиво произнес одноглазый, – и проталкивать его через поганые потроха этого бездельника до тех пор, пока он не покажется у него изо рта. Думаю, это несомненно научит его хорошим манерам!
– Не уверен, – перебил его Двойная Шестерка, – совсем не уверен. Нынешняя молодежь погрязла в пороке: ты уверен, что это не доставит ему удовольствие? Нет, нужно что‑либо другое, более убедительное...
Последние слова Экзекутора потонули в общем хохоте. Через минуту‑другую в сарае установилась тишина, слышен был только заунывный посвист ветра, гулявшего за дощатыми стенами.
Внезапно к завыванию песчаной бури прибавился новый звук – резкий высокий свист.
Джаг услышал чирканье зажигалки, за которым последовал глухой хлопок и вспышка, разогнавшая окружающий полумрак и высветившая все предметы в сарае ярким устойчивым светом.
Мальчишка почувствовал незнакомый запах и услышал, как к нему начало приближаться прерывистое высокое гудение... Резко повернув голову, округлившимися от ужаса глазами он увидел рядом со своим лицом узкий тугой факел синего пламени. Потрескивая, вспыхнула прядка волос его густой шевелюры, и характерный запах тут же заполнил сарай, словно здесь смолили дичь, прежде чем насадить ее на вертел.
– Потихоньку, Гор, потихоньку! – скомандовал Двойная Шестерка. – Посмотрим, может, он передумал, а уж если нет, тогда поджарим его живьем. Вполне вероятно, что наш юный друг решил‑таки вылизать седло. Молодежь, она часто принимает противоречивые решения!
– Это было бы слишком просто! – возмутился одноглазый. – Уж если поднимаешь палку, нужно бить, иначе где же наука?
– Верно, согласился Позвякивающие Гетры, – какое же это воспитание без наказания?
– Я вижу, вы со мной не согласны, друзья, – вздохнул Двойная Шестерка с оттенком ложного сожаления в голосе. – Хорошо! Раз надо наказать, давайте накажем! У тебя есть идеи, Гор?
Гором, несомненно, звали типа, который держал в руках газовую горелку. Джаг не смог бы сказать, как он выглядел. Он видел только его руку, сжимавшую горлышко баллона с газом. Теперь его мучителей было четверо. Это конец. В общем‑то, у него с самого начала не было ни малейшего шанса. Его судьба была решена в тот самый момент, когда его застукали в сарае. Повиновался бы он команде Экзекутора или нет, это никак не изменило бы положения дел. Для четверки подонков он представлял собой всего лишь очередное развлечение. Они никогда не оставили бы его в живых. Ему предстоит закончить жизнь здесь, в мерзком, продуваемом всеми ветрами сарае, не имея никаких шансов применить на практике знания, которыми с ним щедро поделился учитель. Джаг понимал, что превратился в скотину, которую с шутками и прибаутками вели на бойню.
– Для начала не мешало бы малость разогреть ему задницу, – предложил Гор отвратительно скрипучим голосом, – чтоб она пошла пузырями. Тогда этот щенок надолго запомнит урок. Потом его можно будет привязать к лошади и запустить в Солянку... Неплохая идея, верно?
– Возможно, это будет чересчур быстро, но мне твое предложение кажется довольно занятным, – оценил совет приятеля Двойная Шестерка. – Давай! Ну‑ка, ребята, держите щенка покрепче!
Смирившись со своей участью, Джаг закрыл глаза.

Глава 12

Чьи‑то руки рванули в сторону штаны Джага, уже вспоротые крючками бича, когда, как гром среди ясного неба, прозвучал еще один голос, заставивший всех замереть.
– Никому не двигаться без моего разрешения! Одно шевеление – и вы все покойники! Понятно?
Патч! Это был Патч! Он пришел! Джагу хотелось рассмеяться, броситься ему на шею, рассказать, как он рассчитывал на него, как ждал его возвращения, но он молчал, чувствуя глубокий внутренний надлом. Ему казалось, что он способен до скончания века лежать на каменном полу, плача от облегчения.
– Как дела, Джаг? Что же это получается? Выходит, я не могу тебя оставить и на пять минут, чтобы ты не влип в какие‑нибудь неприятности? Ты меня слышишь, дырка от задницы?
Непроизвольная дрожь пробежала по телу Джага. Какое счастье вновь услышать ворчливый голос старика! Тем не менее, он был прав на все сто процентов, поскольку его слова полностью соответствовали сложившейся ситуации.
К Джагу вернулся дар речи.
– Все хорошо, – просипел он, – особенно теперь, когда вы здесь!
– Хорошо, – откликнулся Патч. – Очень хорошо.
В действительности все было не так хорошо, как ему хотелось. Он держал четверку негодяев под прицелом, но это никак не решало проблему. Джаг находился на линии огня, и противники Патча не собирались так просто лишиться такого козыря.
Самым лучшим в такой ситуации было набраться терпения и проявить выдержку. Нет никакого позора, если стороны мирно разойдутся и полюбовно уладят конфликт. Джагу останется лишь перевязать свои раны. В конце концов, он сам виноват в том, что с ним произошло. Ему это послужит хорошим уроком. С какой стороны ни подойди к проблеме, такой выход представлялся наилучшим.
– Полагаю, всем будет лучше, если мы договоримся, – заявил Патч. – Но сначала мне бы хотелось, чтоб специалист по разогреванию задниц бросил свой инструмент!
Гор повиновался с молчаливого согласия Двойной Шестерки.
Горелка со звоном упала на пол и покатилась, вынуждая Позвякивающие Гетры отскочить в сторону, освобождая тем самым правое запястье Джага, который, пьянея от всепожирающего желания отомстить за пережитый страх и унижение, выхватил "дриллинг" и упер стволы в пах человека с бичом.
– Нет, Джаг! Нет! – заорал Патч не своим голосом, видя, что теряет контроль над ситуацией.
И тогда начался настоящий кошмар.
Джаг нажал на курок, и "дриллинг" изрыгнул заряды картечи сразу из обоих стволов 12 калибра. Одноглазого подбросило вверх и отшвырнуло к дальней стене. Кучный заряд крупной картечи почти разорвал его пополам.
Оказавшись свободным, Джаг подхватил с пола газовую горелку и бросился на ее хозяина, застывшего от неожиданности с отвисшей челюстью. Оба покатились по полу, и Джаг, дрожа от ярости, сунул сопло горелки в рот своего противника.
Пользуясь тем, что Патч не мог пустить в ход свою артиллерию из боязни зацепить пацана, находившегося на линии огня, Двойная Шестерка выхватил револьвер и несколько раз выстрелил, прячась за своим мотоциклом.
Раненный в правый бок, Патч все же успел нажать на курки обоих своих пушек, прежде чем, закрутившись волчком, повалился на пол у старой поилки, служившей теперь ящиком для инструментов.
Кошмарный залп одной из "гаубиц" Патча начисто снес голову Позвякивающим Гетрам. Какое‑то мгновение его обезглавленное тело, покачиваясь, продолжало стоять с опущенными руками, потом плашмя грохнулось на пол, заливая его потоками крови, толчками выбрасываемой еще работающим сердцем из разорванных артерий и вен.
Второй заряд картечи попал в мотоцикл, разнес вдребезги коляску и вспорол бензобак, откуда веером выплеснулся мгновенно воспламенившийся бензин. Топливо растеклось по полу, залило стенки сарая и с ног до головы окатило Двойную Шестерку, который с воплем ужаса выскочил из‑за своего укрытия, не выпуская, однако, из рук оружия.
Джаг, словно одержимый, не мог думать ни о чем, кроме мести. Рыча от ярости и бешенства, он не слышал душераздирающего визга своего противника. С удесятеренными силами он все глубже совал в его распахнутый рот сопло газовой горелки, не замечая ужасных последствий своей работы: кожа сначала вздувалась пузырями, которые затем лопались; мясо обугливалось и трескалось; глаза превратились в две черные горошины; лицо осело, словно выеденное изнутри безумным пламенем; губы ороговели и почернели; зубы начали крошиться и проваливаться в глотку, где клокотал синий тугой факел пламени... Но Джаг не различал никаких деталей этого невыносимого зрелища, как не ощущал и кошмарного запаха обугленного мяса, исходившего от горящего изнутри черепа.
– Джаг! Осторожно!
Превратившись в живой факел, Двойная Шестерка бежал вперед, не разбирая пути, вместо того, чтобы кататься по земле, пытаясь сбить пламя. И он бежал прямо на Джага.
Патч сунул руку под мышку и испытал неприятное удивление, ощутив под пальцами пустоту. Черт возьми! "Комбат магнум стейнлес" выскользнул из кобуры, пока он изображал из себя вертящегося дервиша! И сейчас бесполезно искать его, потому что, по мере того как бензин хлестал во все стороны из разорванного бензобака, огонь быстро охватывал весь сарай.
Сквозь стену огня Патч видел, как Двойная Шестерка приближался к мальчишке.
– Дж‑а‑а‑а‑г!
Стряхнув с себя чары мстительности, Джаг внезапно осознал происходящее. Он обернулся в тот момент, когда Двойная Шестерка помчался на него, в последнем усилии подняв револьвер, оскалившись и страшно гримасничая, пытаясь найти в себе силы, чтобы не закрыть глаза, тогда как лицо его, поросшее трехдневной щетиной, уже начало, потрескивая, гореть.
Движимый скорее рефлексами, чем сознанием, Джаг в отчаянии направил горелку на противника, едва тот открыл огонь с обеих рук.
– Джаг! – пронзительно вскрикнул Патч, чувствуя, как железная рука страха сжала его сердце.
Забыв о сверлящей боли в правом боку, он схватил вилы, лежавшие в поилке и, выставив их перед собой, бросился вперед. Проскочив с диким воплем через завесу огня, Патч оказался на месте драмы. Ему хватило доли секунды, чтобы увидеть Джага, по‑прежнему держащего в одной руке газовую горелку, нацеленную в пустоту, а другой схватившегося за окровавленную голову.
Чуть в стороне, покачиваясь из стороны в сторону и вытянув перед собой руки, как робот, шагал Двойная Шестерка. Его кожаный костюм местами уже обуглился и сбежался, обнажив худое тело, усеянное страшными волдырями.
Стиснув зубы, Патч изо всех сил нанес удар вилами. Пять заостренных зубьев вонзились в живот Двойной Шестерки. Тот судорожно выгнулся, и окровавленные острия показались с другой стороны его тела. Отброшенный назад мощным ударом Патча, который уже не помнил себя от ярости и боли, он ударился о подпорную балку и так и остался стоять, пришпиленный к ней вилами, словно жук в коллекции натуралиста.
Даже не задержавшись взглядом на горящем трупе, Патч двинулся было к Джагу и тут заметил на пороге сарая чей‑то силуэт. Друг? Враг?
Почти тут же с порога грохнул выстрел, давая Патчу однозначный ответ на все его вопросы. Он бросился на землю, понимая, тем не менее, что целились не в него, поскольку нужно быть из рук вон плохим стрелком, чтобы не попасть в человека, который не ожидает нападения.
Но, если стреляли не в него...
Патча охватило чувство панического страха, и в этот миг он понял, насколько изменился, не отдавая себе в этом отчета. Безвозвратно ушло то время, когда его больше всего на свете заботили проблемы собственного выживания. Теперь его жизнь оказалась накрепко связанной с судьбой этого паршивого сопляка. Без него Патч уже не мыслил своего существования.
Полуоглушенный, он приподнялся, ища взглядом мальчишку, и увидел, как тот катится по полу, пытаясь ускользнуть от огня, который, спустя мгновение, облизывал своими жгучими языками то место, где секунду назад находился Джаг.
Завершив свой акробатический номер, Джаг схватил "дриллинг" и, сидя на полу, замер, нацелив на двери сарая все три ствола обреза.
Патчу показалось, что время остановилось. Перед его мысленным взором чередой пронеслись подробности схватки, и он понял, что с ними ничего серьезного не случилось. Он слышал гудение бушевавшего вокруг пожара, раздуваемого стонущим за пылающими стенами ветром, чувствовал щекочущий ноздри запах пороховой гари и вонь обугленной падали. Он видел, как в последних судорогах корчилось тело того, кого еще недавно звали Гором. Краем глаза Патч заметил, что от горящего тела Двойной Шестерки воспламенилась балка, к которой он был приколот вилами. Боль с новой силой запульсировала в его правом боку.
Джаг неподвижно сидел и, словно окаменев, глядел на своего противника, закутанного в длинный черный плащ и приближавшегося к нему с револьвером в руке.
– Джаг! – заревел Патч, теряя над собой контроль.
Пришелец повернул на крик голову и тогда старик все понял.
В то же время из‑под плаща показалась вторая рука с револьвером, и его черный зрачок уставился прямо в лоб Патча.
– Джаг! – прохрипел он чуть слышно. – Джаг...
Наконец громыхнул "дриллинг".
Черный Плащ схлопотал пулю прямо в живот. Под воздействием взрывного заряда его разорвало на уровне поясницы, и верхняя часть, закутанная в плащ, мрачной кометой пролетела через сарай и упала на пороге охваченного огнем строения.
– Боже мой, – только и смог пробормотать Патч, – Боже мой!
Обретя обычную ясность мысли, он заметался по той малой части сарая, которая еще не горела, в поисках своей артиллерии, разбросанной там и сям в ходе кровавой стычки.

Глава 13

Лишь позже, когда они перевязали раны, оказавшиеся к счастью поверхностными, Джаг затеял разговор на мучившую его тему.
– Вы на меня сердитесь? – спросил он наставника, смазывавшего сапоги касторовым маслом. – С тех пор, как мы вернулись, вы со мной не обмолвились ни единым словом, а это на вас не похоже!
– А чего с тобой говорить? Ты все равно все делаешь по‑своему!
– Я не думал, что все так обернется, – пожаловался Джаг. – Я хотел только получше рассмотреть мотоцикл.
– Я всегда советовал тебе держаться подальше от всего, что имеет колеса.
– Но я не сделал ничего плохого, просто эти типы оказались какие‑то чокнутые!
– Так будет везде, куда бы ты ни отправился. Особенно, если ты будешь продолжать вертеться вокруг того, что тебе не принадлежит.
– Да я же не хотел украсть этот мотоцикл!
– Научись оставаться на своем месте: не шляйся там, где тебе нечего делать. Иди своей дорогой и не высовывайся, а уж если высовываешься, так следи за тем, чтобы овчинка стоила выделки. В таком случае, научись также рассчитывать только на себя! Я не всегда буду рядом с тобой...
– Вы рассердились, правда?
Патч со вздохом отложил сапог и встретился взглядом с глазами мальчишки.
– Я скорее разочарован, если уж ты меня спрашиваешь.
– Однако мы выкрутились. Я считаю, мы могли бы образовать прекрасную команду!
Патч снова вздохнул и прикрыл глаза.
– Нет, вы только послушайте его: мы выкрутились! У меня дырка в боку, он сам лишился мочки уха, за спиной осталось пять трупов! И ты считаешь это хорошей работой?
– А разве не так? Мы же живы.
– По правде говоря, в этом нет твоей заслуги. Если бы ты дал мне возможность вести операцию по моему усмотрению, вместо того, чтобы утолять свое личное мелкотравчатое злопамятство, обошлось бы без насилия и крови. Продолжай в том же духе, и, я думаю, тебе не удастся отпраздновать свое совершеннолетие.
– Я больше не допущу такой ошибки. Следующий раз я постараюсь сохранить хладнокровие.
Патч устало кивнул головой.
– Следующий раз, если тебя интересует мое мнение, постарайся не застывать во время перестрелки, как старый жир на холодной сковородке.
Джаг сразу же посерьезнел.
– Вы все сами видели, это было не очень просто...
Патч согласно кивнул. Та сцена все еще стояла у него перед глазами, тем более, что она чуть было не стоила ему жизни. Он никак не мог забыть обращенный к нему бездонный зрачок револьвера. Давно уже он не оказывался на волосок от смерти!
– Заруби себе на носу одно простое правило: нажимай на курок, как только наведешь оружие на противника. Мне уже устал язык повторять тебе эту истину!
– Согласитесь, однако было от чего прийти в изумление.
Патч вспомнил картинки недавнего прошлого.
Перед его мысленным взором сперва появился высокий силуэт в широком черном плаще и лицо, обернувшееся к нему, когда он заорал, пытаясь прогнать наваждение, жертвой которого стал Джаг... Большие глаза, подкрашенные красновато‑коричневыми с золотистым отливом тенями, изящный прямой нос, полные губы, полыхающие ярко‑алой помадой, выглядящей почти неприличной на фоне бледных припудренных щек... Женщина! Вот почему Джаг оцепенел от изумления!
– Наведенное оружие должно выстрелить, и точка! Тебя не должна волновать личность противника. Женщина убивает так же хорошо, как и мужчина, постарайся навсегда запомнить это! И не строй себе иллюзий относительно этих созданий. На протяжении более‑менее долгого периода времени они способны только создавать серьезные проблемы...
Джаг ехидно ухмыльнулся.
– Вы знаете, о чем говорите!
Выражение удивления, смешанного с недоверием, застыло на лице Патча.
– Что это ты несешь?
– Проблемы, созданные женщинами, вы в них знаете толк, верно?
– А ну‑ка, объяснись, – потребовал Патч, прищуриваясь.
– Ну... Вы сами должны знать... Это ваше дело... Хотя, если уж мы составляем одну команду, ваши неприятности автоматически становятся моими!
– Подожди‑ка, о чем это ты ведешь речь?
Глядя на мрачное лицо Патча, Джаг мало‑помалу растерял свою былую уверенность.
– Я лишь повторяю то, что вы мне сами рассказывали... Нужно признать, правда, что тогда вы были не совсем в себе...
– Я всегда знаю, что делаю, дырка от задницы, даже когда кажусь выпившим. Просто‑напросто, есть такие вещи, о которых с бухты‑барахты не расскажешь, для этого есть свои методы... А о чем, вообще‑то, я тебе рассказывал?
– Обо всем. О той женщине, которая...
– Ее звали Серена. Черт с тобой, раз уж мы – одна команда. Ну и что?
– Так вот, вы говорили, что она была очень красива, рассказывали про ее волосы, о... ее прелестях... Вы рассказали о побеге, о вашем партнере Баскоме, которого вы вроде бы прикончили, но который выжил и теперь пытается вам за все отомстить. Это все.
– У Баскома есть кличка, и тебе не помешает ее запомнить. Из‑за перепонок между пальцами на руках его окрестили "Гусем лапчатым". Но этот маленький недостаток не мешает ему бить кулаком и мастерски стрелять. Что‑что, а уж это я тебе гарантирую!
– Вы думаете, что он все еще зол на вас?
– Я знаю, как вел бы себя в аналогичной ситуации, окажись на его месте... Именно поэтому я продолжаю свой путь.
– А если он умер?
Патч покачал головой.
– На его месте я бы не умер... Он жив.
– Сколько уже прошло времени?
– Восемь сезонов до нашей с тобой встречи, может чуть больше.
– Вы его с тех пор не видели? Хотя бы издалека... Или может быть что‑нибудь слышали?
– Я опережаю слухи.
– А почему бы вам его не подождать? Один на один, вы, наверное, смогли бы поставить точку в этой истории?
– Это дело касается только нас двоих. Баском не хотел бы, чтобы кто‑нибудь другой прикончил меня, да и я не хочу, чтобы посторонний человек сделал мою работу. Что касается ожидания – это не в моем вкусе. Не то, чтобы я испытывал страх, нет, просто мне нечего защищать...
– Как же нечего, а свою жизнь? А покой?
– Меня не очень‑то беспокоит дальнейшая судьба.
– А рай, про который вы мне все уши прожужжали?
– Я верю в него, и когда доберусь туда, настанет время прекратить бег и встретить противника лицом к лицу. Я найду подходящий мотив. Но мы еще не в раю, – подытожил Патч, обводя рукой бескрайние просторы Солянки. – Я достал у перекупщика трех зхоров, их должно хватить. Мы могли бы отправиться в путь завтра на рассвете, пока солнце не поднялось высоко. Что скажешь?
– Можно задать вам один вопрос?
– Я все думал, осмелишься ты или нет. Валяй, спрашивай.
– Что стало потом с Сереной?
– А ты как думаешь?
– Она умерла?
– Нет.
– Вы... Вы ее продали?
– Нет.
– Тогда что же?
– В одну прекрасную ночь, когда мы остановились на ночлег, прекрасная птичка улетела...
– Вы позволили ей уйти?
Патч горько улыбнулся.
– На прощание она оставила в моем теле несколько сантиметров стали.
Тут, наконец, Джага осенило.
– Так вот отчего у вас шрам на груди!
– Именно от того!
– И вы никогда не пытались найти ее?
– Нет. Это ни к чему. Запомни, мой мальчик, насильно мил не будешь. Я был без ума от нее и думал, что мало‑помалу она привыкнет ко мне. А в действительности произошло все наоборот. Каждый день, каждый час, проведенный ею рядом со мной, наполнял ее сердце лютой ненавистью. Рано или поздно чаша терпения должна была переполниться. В ту ночь она отдалась мне с таким пылом, словно была без ума от любви... Мне показалось, что я добился своего, что те чувства, которые я испытывал к ней, вернулись ко мне сторицей... На самом же деле она хотела просто‑напросто измочалить меня, усыпить бдительность, превратить в полуоглушенного, пресыщенного физической близостью самца, одуревшего от усталости и совершенно беззащитного. Именно тогда она и пустила в ход кинжал. В ту ночь клинок не только проткнул мою дубленую шкуру... Скажу прямо: когда ко мне вернулось сознание, я не шевельнул даже пальцем, чтобы спасти свою жизнь. Для меня все было кончено. Я лежал под звездным небом с кинжалом между ребер и ожидал конца пути. Но, судя по всему, мой час тогда не пробил, раз уж я сижу здесь и изливаю перед тобой душу!
– Чертовски романтическая история, – восхищенно произнес Джаг. – Никогда бы не подумал, что такое может произойти с человеком вашей закалки!
– Я тебе рассказал все это, – вспыхнул Патч, – вовсе не для того, чтобы ты смотрел на меня глазами вареной рыбы. Я добиваюсь лишь одного: ты должен выбросить из головы всякие дурацкие мысли по поводу женского пола. Девок нужно воспринимать такими, какие они есть, и упаси тебя Бог думать о них больше, чем они того заслуживают. Ты должен научиться определять их истинную цену – ничто в кубе. Они хороши лишь тогда, когда надо приготовить пожрать, лечь в постель с мужчиной и наплодить байстрюков вроде тебя. Все остальное – просто ерунда. Они не похожи на нас, их головы забиты всякой противоречивой чушью и, если с ними слишком часто иметь дело, можно плохо кончить! Ты понял меня?
– Я буду очень осторожным, – пообещал Джаг, – вам не придется краснеть за меня.
Патч неторопливо кивнул.
– Да. Все это не больше, чем слова. С таким же успехом можно мочиться против ветра! Ладно, давай замнем это дело. Я с некоторых пор наблюдаю за тобой, когда ты моешься, что, кстати, происходит не так уж часто, и мне кажется, что ты парень уже достаточно развитый, чтобы загнать шершавого под кожу!
Новость не прибавила Джагу радости.
– Вы действительно считаете, что мне уже пора?.. – встревоженно спросил он с мрачным выражением на лице.
– Тут дело не в возрасте, – ответил Патч, пожимая плечами, – а скорее в размерах. И вот тут ты можешь мне поверить: уж если я говорю, что у тебя подходящий калибр, значит, так оно и есть. Сейчас я закончу смазывать сапоги, и мы отправляемся!
– Как, уже?
– Мы и так слишком долго ждали, если хочешь услышать мое мнение. Раз машинка в рабочем состоянии, она должна работать. Когда оружие готово выстрелить, его нужно разрядить!

Глава 14

Грязно‑розовый фронтон низкопробного борделя возвышался среди нескольких развалюх по соседству со старым полуразрушенным гаражом.
Какой‑то мазила, напрочь лишенный таланта и воображения, намалевал на фасаде жуткие создания, не забыв щедро наградить их могучими грудями и ягодицами. При этом он поставил их в такие откровенные позы, что неискушенному зрителю не приходилось гадать, что же кроется в самых сокровенных местах их слоновьих телес.
Если верить транспаранту, натянутому поперек входа в заведение и написанному тем же горе‑художником, речь шла о "Последнем Эротическом Саде" перед пустыней. Этакий оазис страсти.
– Вы считаете, что выбрали подходящий момент для развлечений? – пробурчал Джаг, не спеша покинуть седло, тогда как Патч уже деловито привязывал повод своей лошади к коновязи, тянущейся вдоль всего фасада борделя.
– Я тебе уже все сказал, что думаю по этому поводу. Слезай, приехали!
– Меня несколько смущает моя внешность. Может быть, стоило бы немного подождать, а?
Джаг намекал на свой в который раз расквашенный нос, на желто‑черные фонари под глазами и ухо, которое пришлось прижечь раскаленной иголкой.
– Этим дамам плевать на твою внешность, – расхохотавшись, заявил Патч. – Главное – у тебя есть все необходимое, чтобы оказаться на высоте на всех уровнях!
– Но я не совсем в форме: болит спина и все остальное, к тому же у меня повязка на боку...
Взмахом руки Патч решительно отмел все аргументы Джага.
– Ерунда, всего лишь царапина. Она не помешает тебе покувыркаться: что же касается твоих шрамов от бича, то они лишь придадут тебе веса в глазах слабого пола. Женщинам нравится тело в шрамах: это их возбуждает и пробуждает материнские чувства. Ну, давай, пошевеливайся!
Побежденный, Джаг, скрепя сердце, повиновался.
На красных задницах, намалеванных по обе стороны от входных дверей, предлагалось "меню" заведения с указанием услуг и цен на них.
– Ну же, шевели ногами! – по‑отечески нежно велел Патч, подталкивая Джага в грязный, провонявший кислятиной холл.
Внутри их ждало такое же жалкое зрелище, что и снаружи. Тот же неизвестный халтурщик приложил свою бесталанную руку и здесь, усеяв стены безобразными росписями, на которых диспропорция решительно брала верх над реализмом. Все нарисованные им девицы поражали воображение слоновыми крупами и грудями‑монгольфьерами. Чтобы клиенты валом валили сюда, близость пустыни действительно должна была серьезно сказываться. При виде всех этих карикатурных телок, пузырящихся округлостями, Джаг побледнел и почувствовал головокружение.
Смуглый щуплый человек, стоявший за стойкой бара, прилежно протирал стакан полотенцем не первой свежести. Чуть в стороне, устроившись за круглым столиком, две полураздетые девицы раскладывали пасьянс.
Они поднялись одновременно, скорее по привычке, чем из любви к своей профессии. Обе выглядели усталыми и равнодушными, собственно, так оно и было на самом деле. Вблизи их серые лица, несмотря на толстый слой яркого грима, выражали лишь глубокую усталость и разочарование таким существованием, их бесформенные тела без лишних слов свидетельствовали о бурно проведенной молодости.
– Привет, красавчики! Пришли поразвлечься, спустить пары? – квакнула одна из них, в то время как ее товарка выписывала круги вокруг Джага, прикидываясь невинным ягненком.
– Пошли вон, стервы! – рявкнул Патч. – И пусть к нам придет ваша хозяйка! Я хочу, чтобы для малыша предложили самый лучший товар, который имеется в этом доме! У него сегодня премьера и мне бы не хотелось, чтоб он набил оскомину, еще не распробовав толком угощения!
Как по мановению волшебной палочки, перед ними, вертя тощим задом, тут же появилась карикатура на женщину, нечто шелестящее, расфуфыренное и утыканное перьями, словно дичь, поданная к праздничному столу. Лицо хозяйки покрывал такой яркий, крикливый макияж, что на нее можно было смотреть только прищурившись.
– Ой, какой хорошенький! – закудахтала она, разглядывая Джага. – Мы найдем для него кое‑что подходящее. У меня есть идея. Можете мне поверить!
Они пошли следом за ней через грязный коридор, из которого можно было сразу же попасть в комнаты без дверей. Входы в них прикрывали засаленные, усеянные подозрительными пятнами портьеры, из‑за которых доносилось громкое прерывистое дыхание, мягкий грудной смех, стоны и прочие специфические звуки.
Через щель неплотно задернутых портьер растерявшийся Джаг заметил переплетение раскиданных ног, груду причудливо развернутых, покачивающихся женских тел, занятых удовлетворением клиента, которого практически не было видно из‑под насевших на него жриц платной любви.
Патч ухватил парнишку за руку в тот самый момент, когда он уже развернулся к выходу, чтобы дать деру.
– Нужно все испробовать на себе, дружок.
"Мадам" оставила их в так называемом "зале ожидания", который был не чем иным, как огромной ванной комнатой.
– Что здесь делают? – встревожился Джаг, обнаружив баки, наполненные горячей водой. – Я думал, мы пришли сюда, чтобы...
– Сначала мы помоемся... Таковы правила.
– Но я же не грязный!
– Конечно, нет. Вот только кислый запах псины, которой от тебя разит, – от него дохнут даже комары и мухи, – это откуда, как, по‑твоему? А ну‑ка, марш в воду!
Едва лишь они опустились в ванны, как в помещение вошли два длинных метиса с раскосыми глазами, одетые в белое.
Видя округлившиеся глаза Джага, Патч пояснил:
– Они подготовят нас, приведут в надлежащий вид. Их задача весьма деликатна, они настоящие мастера своего дела.
Вымытые, причесанные, вычищенные, Патч и Джаг вскоре оказались на массажных столах в руках действительно классных специалистов, чьи ловкие сильные пальцы скользили по их телам, щипали и мяли бока, плечи, шеи, руки и ноги. Затем их умастили ароматическими маслами и надушили, раны были обработаны, смазаны успокаивающим и заживлающим бальзамом и умело перевязаны так, чтобы бинты не мешали предстоящим развлечениям.
– Подготовить клиента, не возбуждая его, настоящая наука, искусство, можно сказать, – заметил Патч. – Женщина уже вытянула из тебя все соки, именно поэтому такая работа лежит на мужчинах. Конечно, если ты предпочитаешь хорошенького мальчика, тебе прислали бы сюда девку.
Когда все процедуры были закончены, Патча и Джага провели в просторный салон, обитый темно‑красным бархатом и увешанный большими зеркалами. Тут их ожидали две широкие кровати, заправленные белоснежным свежим бельем. На одной из них резвилась парочка полуобнаженных, весьма привлекательных девиц, сопровождавших обоюдные ласки возбуждающим резким смехом. Рядом с кроватью на сервировочном столике стояли стаканы и бутылка с шампанским.
– Эта дыра не так уж плоха, как показалось с самого начала, – хмыкнул Патч, потирая руки. – Ты начнешь первым или идти мне?
– Я... Я посмотрю, как вы это делаете, – испуганно залепетал Джаг, судорожно вцепившись в пояс и подтягивая штаны с таким видом, будто больше всего на свете ему хотелось, чтоб они доходили ему до подбородка.
– Хорошо. Только смотри внимательно и ничего не упусти. Учись! – наставительно произнес Патч. – Ну, пока!
И, не теряя даром времени, он нырнул в кровать, где его встретили девицы, радостно взвизгивая и хихикая.
Оробевший поначалу, Джаг все же подошел к скачкодрому и стал с интересом следить за развитием событий, переходя с места на место, чтобы лучше видеть подробности.
Комната наполнилась похотливыми вздохами, сладострастными стонами, непристойностями и мягкими влажными шлепками.
Постепенно Джаг как следует рассмотрел обеих партнерш Патча. Одна из них была темнокожая, плотно сбитая, с лобком, густо заросшим иссиня‑черными вьющимися волосами, узкой дорожкой поднимавшимися до пупка. Любопытный взгляд Джага так и не мог пробиться через этот непроходимый лес. К счастью, у ее белой рыжеволосой подружки со стройным мускулистым телом между ног все было начисто выбрито. Кроме того, у нее имелась привычка без конца запускать туда руки, и, облизывая розовым, подрагивающим языком полные алые губы, широко растягивать в стороны темные складки тайной плоти, что позволило Джагу впервые в жизни заглянуть в неизведанные доселе глубины, заметить их влажность, притягательную силу и схожесть с нежным бутоном розы.
Чуть расслабившись и успокоившись, Джаг подошел еще ближе к кровати, зачарованный видом раскачивающейся, плавно двигающейся плоти. Нагота рыжей лишь подчеркивалась подвязками, поясом и резинками на полных мускулистых ляжках, которые поднимались, опускались, широко раздвигались в стороны, напрягались и расслаблялись в сладострастных спазмах.
Это зрелище благотворно подействовало на Джага: он начал оттаивать. Странное, незнакомое ощущение тепла постепенно охватывало все его тело.
Именно в этот момент его внимание было отвлечено от сражений на кровати чьим‑то негромким покашливанием.
Джаг машинально отвел глаза от привлекавшей его белокожей красотки и заметил посреди комнаты совсем юную девчонку.

Глава 15

С улыбкой, освещавшей ее хорошенькое личико, на котором выделялись большущие черные глаза, она шагнула к Джагу. Ее хрупкая фигурка была далека от совершенства – оно и понятно: у каждого возраста есть свои преимущества и недостатки. Однако у девчонки все было еще впереди – едва ли она была старше самого Джага.
При виде ее Джаг испытал чувство, будто его обдали ледяной водой: рождавшееся желание словно рукой сняло.
Не говоря ни слова, девчонка подошла еще ближе и мягко, но настойчиво потащила Джага к свободной кровати. Она ловко толкнула его на постель, деловито расстегнула брюки и стащила их с ошалевшего паренька, дико озиравшегося вокруг побелевшими глазами.
Заметив его смятение, девчонка доверительным тоном сообщила:
– У меня опыта не меньше, чем у них, – и она кивнула в сторону соседней кровати, – так что можешь не волноваться...
А поскольку Джаг, казалось, не внял ее аргументам, она добавила:
– Если ты прогонишь меня, старая ведьма либо отделает меня кнутом, либо заставит спариваться с мулом на специальном представлении на Ассамблее Властителей. Пожалуйста, лежи смирно, доверься мне...
Она бесцеремонно устроилась на мягком стеганом одеяле и, протянув руку, по‑хозяйски сжала в кулаке вялый член Джага. Мальчишка весь сжался в комок, но, странное дело, ему не было больно, хотя его юная партнерша обращалась с его достоинством весьма вольно. Джагу даже хотелось крикнуть ей, что он не корова, а то, что висит у него между ног, совсем не похоже на вымя. Но это были только цветочки! Вволю натешившись, девчонка вдруг наклонилась, и ее упругие розовые губки сомкнулись вокруг напрягшегося стебля плоти.
Будучи не в курсе всех этих любовных тонкостей, Джаг шарахнулся от нее, пытаясь избежать рокового, как ему представлялось, укуса острых белых зубок. Но девочка последовала за ним, а чтобы он не вырвался из ее цепкой хватки, схватила его за мошонку.
Загнанный в угол, Джаг покорился судьбе и сдался, решив – будь что будет. Он изо всех сил старался не замечать крохотные грудки своей партнерши, ее узкие бедра, грациозно изогнутую спину и редкий мягкий пушок, вьющийся на нежных, молочного цвета складках между ног, одновременно пытаясь представить себе картинки, которые свели бы на нет все ее труды.
К счастью, Патч и на этот раз пришел ему на помощь.
– Это что еще за цирк? – с негодованием вскричал он, придя в себя после очередного оргазма. – Если к маслу добавить масло, сыра все равно не получится! Девственнику нужна молочная телка, а не ощипанный воробей! Ну‑ка, девочки, – захохотал он, шлепая своих любовниц по пышным задам, – научите уму‑разуму этого желторотого птенца! А ты, крошка, постарайся вдохнуть новую жизнь в моего старого шалуна!
Смена действующих лиц принесла свои плоды, Стоило лишь Джагу оказаться в окружении спелых женских тел, как он сразу же почувствовал себя мужчиной – этаким петухом в курятнике. Восставшее мужское достоинство больше не заставляло его краснеть от стыда, а уж пользоваться им он научился довольно быстро. Что касается всяких тонкостей, то у него все еще было впереди.
Девчонка в объятьях Патча тоже не теряла времени даром и на деле демонстрировала свое мастерство. Она обладала поразительно богатым, но специфическим словарным запасом и оглашала непристойностями всю комнату, доблестно встречая атаки Патча.
Джаг елозил между бедер рыжей красотки, которая с самого начала привлекала его вниманием, и неловко сверлил ее розовую раковину, как вдруг идиллию нарушил оглушительный грохот выстрела.

Глава 16

Пронзительный вопль девчонки всколыхнул относительную тишину салона, насыщенную влажными шлепками, скрипом кроватей и прерывистыми сладострастными вздохами. Джагу показалось, будто ему в ухо вонзили раскаленный добела гвоздь.
Высвободив голову из плена бархатистых бедер, он бросил испуганный взгляд на соседнюю кровать. В этот момент один за другим прогремели еще два выстрела.
Из мгновенно пересохшего горла Джага не вырвалось ни звука. Время для него словно остановилось. У него на глазах на спине Патча вдруг возникли два красных кратера и к его плечам протянулись жуткие длинные вздутия, как будто под тугой бронзовой кожей с огромной скоростью рыли свои ходы крохотные кроты. Из рваных выходных отверстий хлестнули фонтаны крови, мгновенно залившие постель, стену и драпировку.
Опираясь на вытянутые руки и глубоко войдя в свою партнершу, Патч судорожно дернулся в последний раз и рухнул на девчонку, захлебывающуюся его кровью.
Он умер сразу – первая же пуля перебила шейные позвонки.
В борделе воцарилась страшная паника. Отовсюду неслись недоуменные крики и вопли. Торопливый топот множества ног заполнил извилистые коридоры, взволнованные восклицания и вопросы оставались без ответов.
И только теперь, со всей ясностью осознав наконец происшедшую у него на глазах трагедию, Джаг забился в истерике. Черт побери! Но это же невозможно! Патч! Патч умер, вот так неожиданно, в то время, как он...
– Па‑а‑а‑а‑атч! – взвыл мальчишка, не в силах сдержать потока горючих слез.
Но уроки старика не прошли даром: словно подброшенный стальной пружиной, Джаг вскочил с кровати и метнулся к стене, на которой висела его портупея с оружием. Кончиками пальцев он уже коснулся теплого приклада "дриллинга", но длинный узкий кинжал, брошенный умелой рукой через всю комнату, намертво пригвоздил его кисть к потемневшей от времени деревянной панели стены.
Превозмогая жгучую боль, Джаг попытался освободиться, изо всех сил стараясь вырвать другой рукой засевший глубоко в дереве клинок. Но все его усилия были напрасны. Лезвие кинжала вошло в старую толстую дубовую панель на добрые пять сантиметров, и даже повисни он на рукоятке кинжала всем телом, это ничего бы не изменило.
Оставался, правда, крайний выход из создавшегося положения: можно было тянуть руку вниз до тех пор, пока острый как бритва клинок кинжала не вспорет всю кисть и не выйдет между пальцев. Но Джага такое решение проблемы не устраивало. Во‑первых, он не был уверен, что выдержит нечеловеческую боль, а во‑вторых, – и это самое главное, – он обязательно хотел сохранить руку неповрежденной. Она ему еще пригодится. Чуть позже...
Раздался чей‑то отвратительный хриплый голос:
– Вон отсюда, шлюхи! Быстро!
Джаг готов был поклясться, что так гремят камни, которые несет с собой бурный речной поток.
Обе подружки Джага вылетели из салона со скоростью пули, чего не скажешь об их юной товарке, которой никак не удавалось выбраться из‑под тяжелого тела Патча. Однако ценой неимоверных усилий она все же освободилась от него. Джаг только сжал зубы, когда тело единственного на земле человека, который проявил к нему участие и взял под свою опеку, тяжело упало на пол. Девчонка, с ног до головы залитая кровью и сотрясаемая рыданиями, едва держась на негнущихся ногах, направилась к двери, устремив прямо перед собой пустой, невидящий взгляд. Ей тоже понадобится немало времени, чтобы забыть пережитый сегодня ужас!
Она вышла, хлопнув дверью, и в комнате воцарилась вязкая жуткая тишина. По приглушенному бормотанию, раздавшемуся за спиной, Джаг понял, что имеет дело с несколькими людьми. Он мог бы обернуться и точно пересчитать их, но ему совсем не хотелось шевелиться. В сложившейся обстановке не было никакой разницы – один там человек или целая сотня.
Гомон сзади смолк, словно по команде.
– Что общего у тебя с Патчем? – спросил хриплый голос.
– Я был его напарником.
– Смотри‑ка! У тебя, должно быть, имеются скрытые таланты, раз он так канителился с тобой! Я вот думаю: а не использовал ли он тебя для развлечений? Ведь между двумя борделями путь зачастую очень долгий...
– Вы бы не осмелились так со мной разговаривать, будь я свободен!
По паркету застучали каблуки, и каждый шаг сопровождался нежным мелодичным звоном. Джаг понял, что его обидчик носит сапоги со шпорами. Еще пару шагов, и парнишка увидел этого человека краешком глаза. Он был, как некоторые властители, расфуфырен с головы до ног. Джаг заметил, что его сапоги сверкали, словно поверхность пруда в ясную лунную ночь.
Шпоры дзинькнули еще пару раз, и вот перед глазами мальчишки появилось отечное лицо в красных прожилках с брезгливо изогнутыми губами гуляки, постоянно стремящегося к наслаждениям. Длинные, слегка вьющиеся волосы каскадом опускались ему на плечи. Весь вид этого человека свидетельствовал о том, что он испытывает крайнюю степень удовлетворения самим собой и своими делами.
Это был Баском собственной персоной. Джаг без труда опознал его, когда тот достал из кармашка жилета серебряную табакерку с нюхательным табаком и, положив две щепотки на тыльную сторону ладони, ловко втянул их носом.
У него, действительно, между пальцами были перепонки, как у гуся.
– Так что ты сказал? – осведомился он, пряча в карман табакерку. – Ты мне угрожаешь или я тебя неправильно понял?
– Освободите меня, и тогда увидите!
Баском бросил на мальчишку полный презрения взгляд.
– Драться со сладенькими мальчиками ниже моего достоинства.
– Патч был моим напарником и только! Не смейте обливать грязью его память!
– Ты слишком пылко защищаешь его для простого компаньона. Мне показалось, или у тебя на самом деле глаза мокрые?
– Если хотите знать, он был мне больше, чем напарник... Скорее, приемный отец. Он меня всему научил.
Баском гнусно ухмыльнулся.
– Всему, говоришь? Значит, я не ошибся.
– Ну и сволочь же вы! – свистящим шепотом выдохнул Джаг. – Гад, каких мало на свете. Вы рассуждаете о чести и стреляете в спину, как трус! Освободите меня, если не боитесь!
– Продолжай, продолжай, – миролюбиво кивнул головой Баском, – мне плевать на оскорбления голубенького мальчика. Если все брать до головы, то для сведения счетов жизни не хватит.
– Патч был моим другом, и это вовсе не то, что вы думаете!
– Есть только один способ установить истину, – прохрипел Баском с улыбкой на тонких губах. – Эй, Баз, ну‑ка, проверь его!
Гигант с кошмарной рожей, к которому обратился Баском, довольно осклабился, услышав предложение хозяина. Один глаз у него располагался выше другого, а стесанный подбородок, можно сказать, почти не существовал. Зато лапищи у него были просто огромные: один его кулак не уступал размерами голове взрослого человека.
Баз с гоготанием начал кружить вокруг Джага. Обмотав ему запястья тонкой веревкой, он привязал руки паренька к рукоятке кинжала, отчего Джаг стал напоминать марионетку, висящую на своем гвозде в фургончике бродячего кукольника. Неандерталец убедился, что его жертва никуда не денется, и принялся ее лапать. Потом он стал у Джага за спиной, и только теперь тот с ужасом понял, что за этим последует.
Как он ни крутился, ни метался, ему ничто не помогло. Джаг испытал дьявольское ощущение, будто его сажали на кол. Жуткая боль огненными когтями раздирала его внутренности. Он превратился в манекен из плоти и крови, безразличный к чудовищным объятиям, ритмичным толчкам и прикосновениям чужого тела, похотливым взвизгиваниям и зловонному дыханию своего мучителя.
Закрыв глаза, чтобы не видеть насмешливого лица Баскома, Джаг сжал зубы с такой силой, что почувствовал, как у него сводит челюсти. Теперь его больше всего заботило только одно: как бы его палач в похотливом угаре не изуродовал ему руку навсегда.
– Ну, что скажешь? – поинтересовался Баском, когда Баз, удовлетворив свою низменную страсть, оставил мальчишку в покое.
– Свежак, – ухмыльнулся тот. – Чистый бархат!
– Теперь уже нет, это голубой мальчик! – объявил Баском. – Немного практики, и он будет просто чудо. За него мы возьмем хорошую цену. Освободите его, он едет с нами!
Подталкиваемый в спину, Джаг вышел из комнаты, унося с собой видение босых ног Патча, торчащих из закутка между кроватью и стеной комнаты.

Глава 17

Грубая пеньковая веревка обвивалась вокруг шеи Джага, сдирала до крови кожу и заставляла его идти в нужном ритме: то ширить шаг, повинуясь рывкам повода, то бежать до полного изнеможения, падая и торопливо вскакивая на ноги, чтобы не быть задушенным тугой петлей, все сильнее сдавливавшей горло. Так продолжался его бесконечный бег за лошадьми по бескрайним, истрескавшимся от засухи равнинам.
Время от времени, когда считали, что он вот‑вот отдаст концы, его поили как лошадей – мокрой тряпкой протирали губы и десны.
После краткого привала кавалькада снова трогалась в путь, и Джаг отупело и бездумно ступал следом за лошадью, к седлу которой была привязана его веревка. Если у него и возникали какие‑то мысли, то все они были связаны только со жратвой: кормили его куда хуже собаки – у Джага уже живот сросся с хребтом, а выступившие ребра заставляли вспомнить о стиральной доске. Кожу пленника продубили и обветрили ледяные ветра и иссушающий зной, обжигавший легкие, словно кипящая патока.
Стоял самый разгар Сумасшедшей Природы – четвертого времени года. На протяжении одного дня можно было испытать все прелести взбесившегося климата: перенести резкие заморозки и палящую жару, секущий град и мелкий теплый дождик, снегопад и редкий влажный туман, который затягивал горизонт непроглядной серой пеленой.
Обычно они шли колонной. Впереди, прокладывая путь каравану, ехал Баском, за которым на длинном аркане бежал Джаг, следом ехали охотники – человек двадцать, за ними тянулись вьючные животные, груженные трофеями, а в хвосте каравана плелась вереница оборванных и растерянных пленников обоего пола, которых приходилось периодически сбивать в плотную группу при помощи кнута вовсе не потому, что они стремились сбежать, а в силу того, что они больше не располагали собой.
Когда на землю спускался сильный туман или начиналась пурга, обстановка осложнялась, и тогда приходилось устраиваться на привал, в противном случае можно было окончательно растерять весь живой товар.
На бивуаках Джага держали на коротком поводе, и он занимался хозяйством: разводил огонь, готовил пищу, стелил постель Баскому. Все это он делал машинально, пестуя в глубине души свою ненависть.
Раненая рука заживала, но доставляла еще немало хлопот – Джаг испытывал тупую боль в кисти каждый раз перед началом похолодания. Но он надеялся, что со временем это пройдет и к поврежденным мышцам вернется их прежняя сила и упругость. Так, во всяком случае, утверждал один тип из банды Баскома – коновал с горячечным блеском глубоко посаженных глаз, которого все называли Психом. На него Джаг должен был просто‑таки молиться, потому что именно Псих сделал все возможное, чтобы сохранить ему руку: он каким‑то чудом сшил два рассеченных сухожилия, что позволило сохранить подвижность пальцев и всей кисти в целом. Без него Джаг навсегда остался бы калекой.
Время шло своим чередом, давило монотонным, однообразным течением тоскливых дней, сменявшихся полными печали и боли ночами.
Незаметно для самого себя, Джаг стал смотреть на мир с жестким прищуром похолодевших глаз, мышцы его ног обрели рельефность и силу, легкие стали работать как кузнечные меха, развилась выносливость, и теперь он не задыхался и не хватал воспаленным ртом бедный кислородом воздух. Он раздался в плечах, закалился в горниле своих унижений и бед, а в его сердце навсегда поселились ожесточение и тоска.
Опаленный ненавистью, истерзанный ненастьем, Джаг подсознательно старался не погрузиться в состояние полного отупения, хотя и вел полувегетативный образ жизни, полностью замкнувшись в себе, чуждый внешнему миру.
Иногда какое‑то странное озарение нисходило на него, и тогда он чувствовал себя так, будто растворялся в небе, становился легким и неуязвимым, свободным от тяжкого бремени своего тела, превратившегося в тутой клубок страданий и боли. В эти минуты он присоединялся к призраку Патча и скакал рядом с ним, убаюканный мелодией его речей.
Потом волшебное чувство исчезало, и он опускался на землю, чтобы очнуться в компании с Психом, который в припадке безумия скакал вокруг него и что‑то хрипло каркал, широко разевая беззубый рот с почерневшими губами.
Независимо от того, слушали его или нет, он без конца монотонно бормотал странные, непонятные слова, полные гортанных созвучий, и в которых трудно было уловить хоть какой‑либо смысл.
Часто по ночам он обращался к небесам с бесконечными речами, которые в конечном итоге неизменно обращались против тех, кого будили его гневные угрожающие тирады и кто ворчливо проклинал его и забрасывал камнями, лишь бы заткнуть ему рот.
Психа презирали, оскорбляли, издевались над ним, но, как ни странно, его и побаивались, испытывая суеверный страх. Он обладал широчайшими познаниями в области медицины, знал растения, излечивавшие раны и переломы, владел секретами древних лекарственных средств, изготавливать которые мог только он один.
Для авантюристов, рыскающих в поисках легкой наживы, Псих являлся своего рода гарантом их безопасности, и никому в голову не могла прийти шальная мысль прогнать его прочь.
Джагу, упорное молчание и отсутствующий взгляд которого он оценил по достоинству, Псих часто рассказывал то, о чем не говорил никому: о прошлом и будущем, о том, что было до агонии планеты и даже до того, как Земля стала Землей, и куда она неизбежно вернется, поглощенная небывалым вселенским катаклизмом.
Он обрушивал на парня бесконечные монологи, из которых Джаг не понимал и десятой части. Чаще всего в его рассказах встречалось слово, которое Псих явно смаковал, шлепая губами, прежде чем четко произнести:
– Па‑лин‑ге‑нез!
Из‑за бесконечного повторения таинственное слово заинтриговало Джага до такой степени, что беспрестанно звенело у него в голове дни и ночи напролет.
Однажды вечером, когда весь лагерь погрузился в сон, Джаг, будучи не в силах и дальше сдерживать свое любопытство, впервые обратился за разъяснением к Психу, нарушив тем самым свой обет молчания.
– Что значит то слово, без которого не обходится ни один ваш рассказ? Я имею в виду "палингез".
Псих посмотрел на парня так, будто видел его в первый раз.
– Па‑лин‑ге‑нез, – поправил он его и повторил еще раз: – Палингенез. И это означает только одно: то, что было, произойдет снова. Это вечное возрождение. Мы переживаем времена страшных бедствий, присутствуем при последних судорогах агонизирующей системы! Мы возвращаемся в Небытие! Затем Великий Хаос возьмется за дело, и все снова пойдет по накатанному пути: от докембрийского периода до голоцена – от рептилий до обезьяноподобных! Все начнется заново, от протерозоя до четвертичного! Вот что такое палингенез! Ты понял?
В ушах у Джага звенело от такого обилия слов, лишенных для него всякого смысла, поэтому он решил, что для первого раза этого предостаточно.
В дальнейшем он больше не задавал Психу никаких вопросов, а просто слушал его, не перебивая, даже когда тот напрямую обращался к нему, предсказывая судьбу скитальца, обреченного на вечные странствия.
Однако Псих никогда не предпринимал ни малейшей попытки освободить Джага. Скованные одной цепью, они оставались на вершине какого‑либо холма вместе с остальными рабами, в то время как шайка Баскома отправлялась на очередное дело.
Путь ее отмечался налетами, насилиями, грабежами, убийствами, угонами скота. Там, где ступала нога бандитов, земля обагрялась кровью, и небо освещалось заревом пожаров. Ветви деревьев сгибались под тяжестью повешенных, изуродованные трупы непокорных валялись там, где застала их смерть. Старых и некрасивых женщин ожидал страшный конец, молодые и привлекательные пополняли когорту пленниц. Что касается мужчин, то их в плен не брали, опасаясь возможного восстания. Исключение делалось только в исключительных случаях, когда пленник обладал необычайными качествами.
– Посмотри, Джаг, – каркал тогда Псих, обводя рукой место очередного побоища, – посмотри, в кого они превратились! Взгляни на их боевые колесницы, похожие на панцири насекомых, на их рогатые шлемы, перчатки, усеянные заклепками и шипами, лиловые плащи... Налицо возврат к животным, к насекомым! Им не хватает только крыльев! Но терпение, всему свое время... Скоро за дело возьмутся Мутанты, я уже видел общины людей‑муравьев, готовых наброситься на эту несчастную землю как на кусок падали. И тогда человеку придет конец, Джаг. Можешь мне поверить, грядет конец цивилизации, – он оборачивался к Джагу, впивался диким взглядом в его расширенные зрачки и четко произносил: – Не думай, будто у меня ветер в голове, мой мальчик! Я знаю, о чем говорю! К тому же, тебе не век сидеть на привязи. Придет время, и ты воздашь им по заслугам! Ты должен быть сильным телом и духом, иначе...

Глава 18

Псих был незаурядным ясновидцем, если только случайно не подслушал отрывки разговора между Баскомом и его сообщниками. В один прекрасный день, проезжая через деревню, в которой банда уже не раз останавливалась на отдых, а посему щадила ее обитателей и их добро, Джага, к его превеликому удивлению, обменяли на мула.
– Теперь за тебя не дадут и ломаного гроша, – прохрипел Баском, швырнув крестьянину преклонных лет конец веревки, которая обвивалась вокруг шеи Джага, – так что будет лучше, если я избавлюсь от тебя. Я рассчитывал продать тебя в "пике" твоей формы на рынке в Тенессии, но за время похода ты слишком изменился: черты лица стали резче и тверже, молочная кожа огрубела и потемнела, гладкие мышцы вздулись и обрели рельефность. К тому же, мне не нравится выражение твоей мрачной рожи. Короче, ты уже не тот лакомый кусочек, каким был раньше. Мало того, как мне доложил Баз, ты не слишком‑то сговорчив. Даже ему ты больше не нужен, и этим все сказано! А поскольку мне очень нужен мул, я решил выменять его за тебя.
На том дело и закончилось, и караван тронулся в путь, сопровождаемый растерянным взглядом Джага. Пропустив всех вперед, Псих подъехал к нему, чтобы попрощаться.
– Не забудь, что я тебе говорил, Джаг! – отчеканил он, разворачивая нетерпеливо бьющую копытом лошадь. – Самое трудное еще впереди!..
Пришпорив лошадь, Псих нагнал колонну, которая постепенно скрывалась в облаках пыли.

Глава 19

Последняя фраза Психа надолго запала в память Джага: "Самое трудное еще впереди!.."
После ночи, проведенной на охапке сухого тростника в запертом снаружи сарае, Джагу дали миску пустой баланды и вывели во двор, где суетливо копошились в пыли худые грязные куры.
Двое батраков держали его за руки, пока новый хозяин занимался какими‑то таинственными приготовлениями.
– Готово, можно приступать, – сказал он наконец, заходя со спины Джага. – Держите крепче, бездельники, иначе я не смогу взнуздать его!
Сильный удар заставил Джага согнуться, и грязные пальцы вцепились ему в щеку.
– А ну, опусти голову! Теперь открой рот и хватай зубами эту штуковину!
Оторопев от неожиданности, Джаг почувствовал, как его затылок и челюсти оплела сложная система ремней, а мягкие удила, забитые между зубов, растянули рот.
Взнузданный таким образом, он затряс головой, ошалев от бешенства и унижения. Но на этом дело не кончилось: на плечи ему взгромоздили тяжелую деревянную колодку, под весом которой он рухнул на колени.
Ярмо! Он никак не мог поверить, что его взнуздали, как обычную тягловую скотину!
В оцепенении он даже не обращал внимания на то, что с ним делали. Руки его завели назад и забросили на поперечину, отполированную временем и сыромятными ремнями; на запястья надели браслеты, которые соединялись с цепями, кольцами крепившимися к ярму. Свет померк в глазах Джага, и он уже не замечал батраков, лихорадочно прилаживавших сбрую: постромки, поводья и вожжи.
Он пришел в себя лишь тогда, когда крестьянин больно ткнул его в спину острой палкой, которой обычно погоняют волов. С трудом поднявшись на ноги и покачиваясь из стороны в сторону, Джаг в сопровождении батраков побрел в поле.
При их появлении стая луней с громким хлопаньем крыльев тяжело поднялась в воздух, с явным сожалением оставляя не обглоданную до конца лошадиную голову.
Заметив у начала борозды брошенный плуг, Джаг понял, чего от него ждали. Ему предстояло заменить подохшую лошадь! Перед его внутренним взором встал Псих, и Джага охватил приступ дикого смеха: он обратился в животное быстрее, чем тот предсказывал!
Запряженный в плуг, покачиваясь под тяжестью ярма, он встрепенулся, почувствовав укол палки.
Первые шаги стоили ему ударов хлыста и потоков брани:
– Тяни! Тяни же! – орал крестьянин. – Бросайся вперед! Ты все время должен чувствовать, что вот‑вот потеряешь равновесие, и смотреть в одну точку в конце поля! Только так можно проложить ровную борозду! Тяни! Да тяни же ты!
Пошатываясь и невзирая на боль, которую причиняла сбруя, Джаг пытался найти тот ритм движений, который позволил бы ему удержаться на ногах. Удила раздирали ему рот, по подбородку текла вязкая слюна, глаза заливал едкий пот, а туча жирных зеленоватых мух с глухим гудением роилась вокруг головы! Проклятые насекомые забивались в уши, ноздри, садились вокруг глаз, и отогнать их не было никакой возможности.
Загипнотизированный монотонной, ровной линией горизонта, Джаг со стоном тянул плуг. Туго натянутые постромки при ударе палки погонщика низко гудели, словно басовые струны.
Ему приходилось напрягать все силы, чтобы стальной лемех вспарывал неподатливую землю, выворачивал из нее камни, чтобы колеса плуга, наехав на препятствие, перескочили через него. Все мышцы его тела вспухали узлами, когда лемех цеплялся за корень дерева, который никак не хотел поддаваться напору стали.
Джаг пахал с утра до вечера, от зари до зари, чаще всего один, изредка с кем‑нибудь из батраков, – когда земля была чересчур тяжелой и каменистой.
Он пахал из последних сил, даже на грани обморока. И в холод и в жару он изо всех сил упирался ногами в твердую почву, временами то утопая в пыли, то по щиколотку увязая в раскисшей от дождей земле.
Он пахал то подбадриваемый криками довольного крестьянина, то осыпаемый потоками брани и градом палочных ударов, на которые тот никогда не скупился.
С течением времени менялись и работы, которые ему приходилось выполнять: он бороновал, таскал двухколесную тележку, груженую то навозом, то тюками сена, то собранным урожаем.
Хозяева использовали его на самых тяжелых работах: Джаг поднимал целину, корчевал старые, крепко сидящие в земле пни, таскал срубленный строевой лес.
Со временем пришел и опыт. Теперь Джаг знал, как лучше надевать на себя ярмо, равномерно распределяя его вес по загорелой шее и могучим мышцам спины. Он научился тащить любой груз, и это зрелище могло зачаровать кого угодно: согнувшись чуть ли не вдвое и низко опустив голову, он шел вперед, напрягая мощные развитые мышцы.
Джаг не ведал покоя ни днем ни ночью, ни в дождь ни в ведро. Во время пахоты, сева, сбора урожая или на лесоповале он редко спал больше двух часов кряду.
С ним редко разговаривали. Все разговоры ограничивались короткими приказаниями, которые отдавал ему хозяин дома.
В полдень его, не распрягая, оставляли посреди поля, в то время как крестьяне устраивались в тени деревьев, либо под навесом, защищавшим их от дождя и пронизывающего ветра, чтобы наскоро перекусить, что Бог послал! Перед Джагом же ставили ведро воды с твердым брикетом прессованного черного зерна. Справлять естественные надобности ему приходилось стоя, как скотине. Но в отличие от нее, он не должен был забывать прятать следы своего "преступления".
На ночь Джага распрягали и сажали на цепь в сарае, который запирался снаружи, – излишняя предосторожность. Даже допуская возможность побега, Джаг понимал, что идти ему некуда. К тому же, на поимку беглеца потребуется не так уж много времени. Его неизбежно найдут и вернут назад, исполосуют спину хлыстом и проденут стальное кольцо через мошонку, как это делают с некоторыми конями, отказывающимися ходить под седлом.
Первые дни Джаг сваливался с ног и засыпал, едва успев проглотить свою порцию похлебки. Но постепенно молодость брала свое, крепла выносливость, наливались силой мышцы, и сон перестал быть тем бездонным омутом, в который он проваливался, едва коснувшись головой охапки соломы, служившей ему подушкой. Джаг заставил себя смириться с судьбой... До поры до времени. Что будет дальше – будущее покажет. Со дня смерти Патча на долю Джага выпадали только жесточайшие муки и лишения. Патч... Всякий раз вспоминая его, Джаг чувствовал, как оттаивает его душа, уже давно превратившаяся в кусок льда. Без старика жизнь потеряла для него всякий смысл, но, чтобы возродиться, чтобы не удавиться цепями, сковывавшими его, Джаг думал о Баскоме. И о Базе тоже. Образы этих подонков не давали остыть его ненависти и заставляли, стиснув зубы, ждать своего часа. "К тому же, тебе не долго осталось сидеть на цепи", сказал когда‑то Псих. Джаг молил небеса, чтобы его слова обернулись правдой, чтобы в один прекрасный день он снова обрел свободу. И тогда тем двоим не придется долго ждать расплаты. Он перевернет все вверх дном, но доберется до них! Эту клятву Джаг давал себе каждую ночь.
Однажды, когда он уже засыпал, его заставил насторожиться какой‑то тихий посторонний шум. Кто‑то пытался открыть засов, на который запиралась дверь сарая. Затаив дыхание, Джаг ждал, что за этим последует, приготовившись к любой неожиданности.
По опьяняюще‑сладкому запаху духов он узнал в ночном посетителе женщину. Джаг слегка расслабился, но бдительности не потерял – в его памяти еще живы были воспоминания о Базе и его кошмарных объятиях.
Легкая рука коснулась его щеки, скользнула по лицу, словно ночная посетительница хотела убедиться, что он именно тот, к кому она пришла, затем поползла ниже, ниже... и наконец легла на восставшее мужское достоинство Джага. Тонкие пальцы начали осторожно массировать нетерпеливо рвущуюся наружу плоть, обтянутую тонкой тканью штанов.
После событий в "Последнем эротическом саду", расцветшем на краю пустыни, у Джага больше не было нормальных сексуальных связей. До сих пор это нисколько не мучило его, но он понял, насколько соскучился по женскому телу в тот самый момент, когда ловкие пальцы ночной посетительницы расстегнули пояс его холщовых штанов.
Все произошло без лишних слов и в кромешной темноте. Тишину нарушили лишь короткие сдавленные крики, сладострастные стоны и едва сдерживаемые рыдания экстаза.
Переступив через Джага, гостья опустилась на его вздыбившийся член. Сначала она не шевелилась, наслаждаясь ощущением живой силы, заполнившей ее естество, затем, все так же сохраняя неподвижность, она повела Джага к вратам наслаждения и восторга, умело сокращая мышцы, без остатка вобравшие в себя мужское достоинство партнера, что выдавало ее большой опыт в любовных играх. И только потом, словно обезумев, она начала бешеную пляску на тугой колонне плоти, придерживая ее рукой, чтобы не потерять контакт.
Не выдержав такого дьявольского темпа, Джаг взорвался буквально через несколько минут. И тогда женщина сделалась мягкой и нежной, внимательной к своему партнеру. Казалось, ее заботило только одно – доставить ему неописуемое, райское наслаждение.
Благодаря ее мастерству Джаг, опустошенный до последней капли, не потерял формы, и они снова вознеслись на самую вершину блаженства, после чего, потрясенные безумным взрывом чувств, подобным тому, который дал начало этому миру, медленно погрузились в бархатную пучину пьянящей, восхитительной усталости.
Когда дыхание странной ночной гостьи выровнялось, она встала, поправила на себе одежду и, нежно погладив Джага по щеке, вышла, так ничего и не сказав на прощание.
На следующий день Джаг нет‑нет, да и бросал украдкой взгляд на хозяйское подворье, пытаясь уловить тайный блеск в глазах женской части обитателей фермы – матери и ее четырех дочерей. Но парень зря старался: его не замечали в упор.
На следующую ночь все повторилось по тому же сценарию. И пошло, и поехало...
Постепенно любопытство Джага пошло на убыль. Да и какая разница, кем была его таинственная наездница, лишь бы она приходила ежедневно со своей долей нежности и тепла. Между ними установилась некая необъяснимая связь, которая вскоре вышла за рамки примитивного, животного совокупления. Когда по вполне понятным и естественным причинам они не могли предаваться ставшим привычными любовным играм, она все равно приходила и приносила Джагу то, что ей удавалось выкроить из скудного повседневного рациона. И пока он, давясь, жадно набивал рот пищей, она сидела рядом и ободряюще пожимала его мускулистую руку.
Время шло, и вскоре Джаг осмелел настолько, что стал даже разговаривать со своей благодетельницей. Он говорил ей все, что приходило ему в голову: рассказывал о своем прошлом, о своих надеждах. Он задавал вопросы, пытаясь разговорить ее или застать врасплох, чтобы она каким‑то образом выдала себя. Тщетно.
Но однажды Джаг напрасно прождал всю ночь – она не пришла.
На следующее утро он узнал от батраков, что их хозяйка умерла поздним вечером от приступа астмы. С похоронами решили не тянуть, и по этой причине работы в поле отложили до полудня.
Тогда же Джагу стало известно, что хозяйка была немой. И он понял, что еще на одну ступеньку спустился вниз по лестнице, ведущей в ад.

Глава 20

Нескончаемый поток времени уносил в прошлое один месяц за другим: лето сменяло весну, осень – лето, за осенью снова приходила зима, и все повторялось вновь и вновь в бесконечном хороводе вечности.
Джаг жил, сам не зная зачем, – скорее всего, в силу привычки, подстегиваемый могучим инстинктом самосохранения. Он безропотно выполнял любую работу, которую требовали от него, не испытывая при этом ни унижения, ни ненависти.
С тех пор, как умерла хозяйка дома, никто не навещал его по ночам.
Джаг часто вспоминал о ней и с искренней печалью сожалел о ее смерти. Вообще‑то, он видел ее только издалека и не мог бы даже сказать, какого цвета были ее глаза. Но, вместе с тем, он сжимал ее в своих объятиях! Честно говоря, тот образ, который врезался в память Джага, был далек от красавицы. В строгой крестьянской одежде из домотканого полотна она выглядела незаметной, словно сливалась с окружающей серостью и нищетой. Кроме того, работа на ферме не оставляла времени для ухода за собой.
Но под пеплом тлели жаркие угли... Иногда Джагу хотелось, чтобы она оказалась его матерью, – настолько ее отношение к нему выходило за рамки поведения обычной любовницы. Их связь покоилась на чувствах, которые помогли ей растопить лед, сковавший душу Джага. Но он должно быть приносит близким людям несчастье. Сначала Патч, затем хозяйка...
Уж не проклятье ли какое висит над ним?
В такие моменты, чтобы отвлечься и избавиться от дурных мыслей, он изо всех сил закусывал удила и налегал на постромки, напрягая каждую мышцу своего тела.
Наступил сезон Долгах Ночей.
Стаи голодных хищников спускались с выстуженных ледяными ветрами гор и бродили вокруг загонов для скота. Несмотря на бесчисленные своры брехливых собак, крестьяне каждое утро находили обглоданные останки овец и быков.
Такими ночами, завернувшись в старое одеяло и стуча зубами от холода, Джаг слушал завывания диких зверей, бешеный лай псов и жуткие стоны ветра, бьющегося в теснинах ущелий, которые и порождали его извечную варварскую песнь. Тогда он вспоминал Психа и его рассказы о невидимых злобных духах, насылавших на землю чудовищные смерчи, сносящие все на своем пути.
Сжавшись в клубок, он не смыкал глаз, и, тем не менее, перед его внутренним взором вставали бесплотные когтистые и остроклювые существа, сверкающие налитыми кровью глазами. Джаг бывало вскрикивал от страха, когда дверь под могучими ударами ветра начинала ходить ходуном, словно кто‑то рвал ее снаружи.
Такими ночами он засыпал очень поздно. Утром, пережив ночные страхи, зачастую приходилось переделывать заново всю работу, сделанную накануне. Случалось восстанавливать и дома, здорово потрепанные ураганом.
Жизнь местных фермеров была далеко не сахар. Они вкалывали днем и ночью, а после сбора урожая смотреть было не на что. Однако Джаг не испытывал по отношению к ним никакой жалости. Он не понимал, как могут они так ишачить, вылезая из кожи вон, ради жалкой прибыли, которой едва‑едва хватало, чтобы сводить концы с концами. Он презирал их за ограниченность. До него не доходило, как можно цепляться за несколько клочков каменистой земли, когда природа оказывается такой неблагодарной, а человек волен идти на все четыре стороны.
Основываясь на своем, пусть небогатом опыте, Джаг составил перечень тех напастей, которые могли свести на нет всю работу фермера: если всходы злаковых не вымерзали, они имели все шансы – при условии, конечно, что какая‑либо дрянь неожиданно не свалится с небес и не положит или не спалит урожай. Тогда его можно будет собрать, правда, если тучи саранчи не опустошат поля раньше. Кроме того, приходилось считаться с грабителями вроде Баскома и охраной Проктора, которая исправно являлась взимать налоги.
И несмотря на это, фермеры продолжали ковыряться в земле!
Но и у них в жизни случались хорошие моменты. Иногда – в конце сбора урожая или после обмолота зерна – фермеры собирались на заслуженный отдых и устраивали для себя скромные развлечения. Для них это была редкая возможность "оттянуться": потанцевать, выпить плодово‑ягодной "бормотухи" или бобовой водки, которая веселила, развязывала языки и горячила кровь. И тогда, одурманенные алкоголем, крестьяне забывали про осторожность: они бросали друг другу совершенно безумные вызовы, заключали пари, ставки которых подчас превосходили стоимость плодов их труда за весь год.
Нахлеставшись спиртного до помутнения рассудка, они врывались в специальный загон и дикими воплями подбадривали своих чемпионов, будь то бойцовые петухи, псы или же слуги – батраки либо ломовые лошади вроде Джага.
Наступал момент, когда эта неотесанная, но трудолюбивая и жадная до денег деревенщина полностью теряла над собой контроль. Глаза фермеров загорались, их обычно суровые черты преображались, словно к ним прикоснулись пальцы невидимого гениального скульптора – на лицах застывала бессмысленная тупая ухмылка, губы вздергивались, обнажая хищный оскал зубов.
В ходе поединков решались людские судьбы: жалкие состояния тут же переходили из рук в руки. Хозяева высоко поднимали планку требований к своим бойцам, и горе тому, кто оказывался в шкуре побежденного. Несчастного привязывали к наковальне, и хозяин собственноручно полосовал ему спину вымоченным в соленой воде бичом, так что на следующий поединок боец выходил в образе взбешенного быка, жаждущего крови.
На таких игрищах Джаг быстро завоевал себе прочную репутацию несокрушимого поединщика. Он дважды "сделал" профессионального борца, нанятого по случаю группой фермеров, которые никак не могли смириться с прежними поражениями своего бойца.
Сам образ жизни Джага предопределил его успех на новом для него поприще.
Интенсивные тренировки, начало которым положил Патч, изнурительный бег за лошадьми, нечеловеческое испытание ярмом – все это в совокупности способствовало превращению Джага в великолепного бойца.
Внешне он изменился до неузнаваемости. Куда делся прежний нескладный подросток! Его нужно было видеть на заре, когда, раздевшись догола, он торопливо обмывался холодной водой. Это было изумительное зрелище!
От работы под ярмом вздулись и налились силой мышцы спины, мощно развернулись накачанные плечи, впечатляющим рельефом выступила большая зубчатая мышца. Могучие мышцы груди и пресса внушали невольное почтение, как и пугающе развитые бицепсы, обвитые сетью выступающих сухожилий и вен. Мощная мускулатура ног не уступала по развитию плечевому поясу: крепкие икры тугими узлами перекатывались под потемневшей от солнца и ветра кожей.
Тело Джага без преувеличения можно было сравнить с анатомическим муляжом хищного зверя. Парень превратился в сплав мышц, сухожилий и нервов, которыми он владел в совершенстве. Движущей силой всех его поступков стала ненависть, хотя он этого уже не сознавал.

Глава 21

Быстрым взмахом руки Джаг смахнул со лба пот, заливавший глаза. Воспользовавшись этим, его противник попытался нанести встречный удар правой, но плохо рассчитал последствия своего шага.
С быстротой молнии Джаг перехватил его руку, шагнул за спину противника и, ухватив его свободной рукой за пояс, одним движением оторвал от земли. Доводя атаку до конца, Джаг просунул руку под мышку борца и захватил "в замок" его шею.
Ловушка захлопнулась. Противнику оставалось одно из двух: умереть либо от удушья, либо от перелома шейных позвонков.
Он, однако, выбрал третий путь и в знак признания своего поражения поднял руку. Схватка закончилась под неодобрительные разочарованные вопли одних болельщиков и радостные восклицания других: Джаг только что расправился с третьим профессиональным борцом.
Довольный, возбужденный удачно закончившимся поединком, он уже приготовился было осушить заслуженный ковш свежей холодной воды, как вдруг замер, обращенный в камень голосом, прозвучавшим у него за спиной.
– Да это же он! Это же наш славный сладкий мальчуган! Если бы мне кто сказал об этом, я бы ни за что не поверил! Провалиться мне на этом месте, если меня обманывают собственные глаза!
Этот знакомый хриплый голос...
Джаг резко обернулся. Он не ошибся: за оградой борцовского загона, в окружении четырех всадников, гарцевал Баском. Несмотря на старинные шлемы, которые когда‑то носили полицейские при разгоне демонстраций, и украшенные ныне острыми гребнями, Джаг сразу узнал под поднятыми черными плексигласовыми забралами ненавистные бледные хари Гарпа, Снука, Роско и База. И в тот же миг он почувствовал, что покрывается гусиной кожей.
Над площадью повисла тяжелая тишина, насыщенная неясной угрозой и едва скрываемым страхом. Поглощенные перипетиями только что закончившейся схватки, крестьяне не заметили появления маленькой группы всадников.
В отдалении другие охотники сдерживали горячих коней у двух крытых брезентом повозок.
– Ну что ж, – начал Баском, обращаясь к фермеру, которому продал Джага, – похоже, ты не прогадал, отдав за него мула?
Фермер осторожно кивнул головой, не решаясь вступать в спор с опасным человеком.
– Я вижу, ему это пошло на пользу! – продолжал Баском. – Значит, он и есть тот непобедимый борец, о котором мне прожужжали все уши? Черт возьми! Невероятно! Чемпион рукопашного боя! Подумать только! Что ты об этом думаешь, Баз? Ты же знал его гораздо лучше, чем мы. Думал ли ты, что нас ожидает подобный сюрприз?
– О чем ты говоришь?! Могу дать голову на отрез, что ничто не предвещало такой метаморфозы! Он же был такой хрупкий и нежный!.. Хотелось бы мне знать, осталось ли еще что‑нибудь от того мальчика...
Головорезы Баскома разразились хохотом. Среди фермеров двусмысленная шутка вызвала сдержанную реакцию. Толпу, сгрудившуюся у загона, охватило предчувствие чего‑то страшного. Крестьяне не доверяли тем, кто хоть даже в самой малости отличался от них, а уж Баскому и подавно. До сих пор они поддерживали с бандой хорошие отношения, но главным образом потому, что гнули перед ней спину.
Спешившись, Баском по‑хозяйски вошел в загон, пинками расталкивая тех, кто не успел убраться с его дороги.
Подойдя к Джагу, он обошел его кругом, чтобы как следует рассмотреть со всех сторон, затем заметил:
– А он хорош, откуда ни посмотри! На аренах Тенессии мы возьмем за него хорошие деньги!
Хозяин Джага шагнул вперед.
– Но... Он мой! За него я отдал вам мула! У меня есть свидетели...
Баском щелкнул пальцами.
– Снук, приведи одного из наших мулов!
– Но я же кормил его и заботился о нем все это время! А он ест как на убой! Он стоит куда больше одного мула!
– Приведи трех мулов, Снук! – приказал Баском.
Крестьянин отрицательно покачал головой.
– Я ни за что не расстанусь с ним!
– Тем хуже, – с деланным сожалением пожал плечами Баском. Он положил руку на пояс и незаметно расстегнул кобуру. – Тем хуже для тебя, – с мерзкой улыбкой повторил он... и выстрелил.
Пуля попала фермеру в переносицу и отбросила его назад. Старик умер, даже не успев коснуться земли.
– Прикончить их всех! – рявкнул Баском. – Всех! Не желаю больше видеть ни одного из этих сраных землекопов! А их клоповники сжечь! Все до единого! – и, подавая пример, открыл прицельный огонь по толпе.
Он стрелял из знаменитого семизарядного револьвера Патча.

Глава 22

Мир захлестнула волна безумия.
Когда в барабане револьвера кончились патроны, Баском вскочил на коня и погнал его на онемевшую от ужаса толпу фермеров и членов их семей. Конь грудью расшвыривал в стороны тела несчастных, беззащитных людей, проламывал копытами черепа, затаптывал насмерть тех, кто не успел убраться с его дороги.
За оградой загона четверо верных псов Баскома последовали примеру своего хозяина: они стреляли во все, что двигалось, заставив лошадей крутиться на месте.
Еще дальше охотники, разделившиеся на маленькие группы по два‑три человека, помчались вдоль деревенской улицы, размахивая коптящими факелами и стреляя по сторонам.
Захваченные врасплох, ошалевшие крестьяне метались из стороны в сторону, вместо того, чтобы организовать сопротивление или хотя бы укрыться от убийственного огня обезумевших от крови подонков.
Стоя в центре побоища, Джаг не сразу отреагировал на происходящее: все произошло слишком быстро. Но Баском и Баз были тут, стоило лишь протянуть руку! А ведь все это время он только и мечтал о такой встрече!
Оглушительный взрыв вывел его из столбняка. Самые шустрые всадники швыряли в дома и сараи динамитные палочки, нимало не заботясь, есть внутри кто‑нибудь или нет. Другие поджигали все, что могло гореть: хижины, повозки, сухие деревья...
Вырвавшиеся из загонов, овцы с жалобным блеянием носились повсюду, сея суматоху и панику.
Стряхнув с себя оцепенение, Джаг крутанулся на месте, ища взглядом База. Он хотел начать именно с него.
Воздух наполнялся запахом пороховой гари, свежей крови и паленого мяса.
Прежде всего Джаг решил обзавестись оружием. Но вряд ли он мог найти что‑либо подходящее на растоптанных телах фермеров. Может удача улыбнется ему в одном из домов? Но они почти все полыхали, охваченные свирепо гудящим пламенем. Горизонт скрыли длинные, рвущиеся высоко вверх языки огня. Раскаленный воздух, дрожа, струился к небу, отчего зрелище апокалипсиса приобрело странную призрачность миража и, казалось, потеряло материальность.
Внимание Джага внезапно привлекли душераздирающие крики.
Два головореза ворвались верхом в один из немногих уцелевших домов и теперь гнали перед собой на улицу целую толпу ревущей от страха детворы.
Оказавшись вне стен дома, охотники спешились и бросились на старшую девочку, которой едва ли исполнилось четырнадцать лет. В этот момент Джагу показалось, будто у него в голове распахнулись невидимые шлюзы. Он вспомнил свой визит в бордель, хрупкую девочку, жаловавшуюся на свою жизнь и смертельно боявшуюся хозяйки, которая обещала пристроить ее под мула, если она окажется не на высоте и вызовет нарекания со стороны клиентов... Судьба девочки, которую сейчас терзали охотники, показалась ему ничем не лучше судьбы малолетней проститутки.
Джаг уже собирался перепрыгнуть через ограду загона, когда его взгляд упал на ярмо. Его ярмо. Оно уже давно превратилось в неотъемлемую часть его тела. Джаг даже перестал ощущать вес массивной колодки на своих плечах. Мертвое дерево превратилось в нечто живое, и контакт с ним внушал ему уверенность в себе и чувство покоя.
Не давая себе отчета, Джаг взгромоздил на плечи ярмо, забросил на него руки и, согнувшись в три погибели, с глухим рычанием бросился вперед. Он подлетел к бандитам в тот момент, когда один из них расстегивал штаны, а второй, заставив девочку стать на колени, задирал ей до плеч полотняную юбку, обнажая по‑детски худые бедра и белые ягодицы.
Ловко развернувшись на месте, Джаг могучим ударом массивного ярма сбил с ног охотника со спущенными до колен штанами и тот, так ничего и не поняв, рухнул в дорожную пыль с раскроенной головой. Его напарник успел увидеть мчащееся на него страшное существо, но, пораженный этим зрелищем, не сделал ни малейшей попытки уклониться от нападения.
Один из концов ярма с закрепленными на нем цепями и замками ударил охотника под подбородок. Головорез Баскома отлетел далеко в сторону, обливаясь кровью, фонтаном хлестнувшей из разорванного горла. Он несколько раз дернулся, выгибаясь дугой, затем захрипел и, синея на глазах от удушья, отдал Богу душу.
– Беги! – скомандовал Джаг девочке. – Постарайся спрятаться где‑нибудь в кустах или в развалинах! Ну же, беги!
Охваченная ужасом, не веря в избавление от страшных людей, напавших на нее, девочка растерянно смотрела на Джага, не зная, что ей делать, в какую сторону бросаться.
Конец ее сомнениям положила шальная пуля, навылет пробившая худенькую грудь.
Джаг обернулся, чувствуя, что от бешенства у него темнеет в глазах.
Стрелял охотник с обветренным, покрасневшим от солнца лицом. Ухмыляясь, он смотрел на Джага с высоты великолепного рыжего жеребца и размахивал еще дымящимся револьвером. Заметив реакцию Джага, головорез довольно расхохотался и снова потряс оружием, словно боялся, что у него отберут принадлежащую ему жертву.
Опьянев от ярости, Джаг бросился в атаку на изумленно открывшего рот охотника. В последний момент он ударил рыжего жеребца ярмом по ногам. Конь споткнулся, заржал от боли и перевернулся через голову, сбросив наземь всадника.
Избавившись от ярма, Джаг набросился на поверженного бандита, не давая ему времени высвободить ногу, запутавшуюся в стремени. Завладеть его оружием не составило большого труда, а еще через секунду Джаг разнес ему голову, выстрелив в рот, ощерившийся черными гнилыми зубами.
Джаг вскочил на ноги, сжимая в руке револьвер.
Бессмысленное, жестокое избиение ни в чем не повинных людей продолжалось. Мимо проскакал охотник в широкополой фетровой шляпе, украшенной погремушками, наподобие тех, которые научил делать Джага Патч. Пришпоривая лошадь, он волок за собой на веревке окровавленное женское тело, подскакивающее на неровностях ухабистой, каменистой дороги.
Джаг выстрелил навскидку, не целясь. Пуля попала бандиту в ухо и вышибла его из седла. Теперь внимание Джага привлек всадник с тяжелым мачете в руке. Он гнал лошадь за бегущими в панике людьми, и после каждого взмаха сверкающего молнией клинка обезглавленное тело снопом валилось под копыта лошади. Держа револьвер обеими руками, Джаг с наслаждением всадил ему пулю между лопаток.
– Второй! – громко произнес он, чувствуя, как к нему возвращаются полузабытые навыки и уверенность в себе.
Джаг внимательно обвел взглядом поле боя, и вдруг его сердце бешено забилось в груди. Баз! Он нашел База! Вместе со Снуком и Роско тот потрошил многочисленные чемоданы, вытащенные из горящих домов, и гнусно хихикал, напяливая на себя женское белье и сопровождая этот дьявольский маскарад неприличными жестами и позами.
Переводя дух и с трудом сдерживая себя, чтобы не броситься очертя голову на превосходящего численностью противника, Джаг постарался разумно оценить обстановку и извлечь из нее максимальную выгоду.
Внутренний голос подсказал ему не высовываться и не привлекать к себе внимания, поэтому Джаг решил подобраться к противнику с тыла. До сих пор ему везло, но он знал, что фортуна – такая переменчивая стерва, что на нее лучше не рассчитывать.
В голове у него созрел простой план: обогнуть горстку объятых пламенем домов и зайти головорезам в тыл, а остальное окажется делом техники.
Под прикрытием беснующихся языков пламени и стелющегося по земле черного дыма Джаг без помех добрался до обгоревшего остова большого гумна, от которого остались лишь обугленные столбы да часть крытой пристройки, в которой хранили инвентарь для полевых работ.
Здесь, к превеликому своему удивлению, Джаг обнаружил Фена – одного из двух батраков, с которыми он обычно работал в поле. Парень сидел на земле, прислонившись спиной к колесу от телеги.
Глаза его были закрыты, бледное обескровленное лицо, покрытое мелкими каплями холодного пота, искажала гримаса боли и страдания. Обеими руками он пытался удержать на месте голубовато‑розовые внутренности, вываливавшиеся из распоротого сверху донизу живота.
Почувствовав рядом присутствие человека, Фен медленно поднял восковые веки, и его лицо осветила судорожная улыбка, когда он узнал Джага.
– Прикончи меня, – шепнул парень, едва шевеля губами.
Захваченный врасплох его неожиданной просьбой, Джаг растерялся и в нерешительности затоптался у тела умирающего.
– Добей меня, умоляю...
Они всегда были в хороших отношениях, и у Джага не было никаких причин желать Фену смерти, и уж тем более приближать ее собственными руками. Конечно, Джаг понимал, что Фен уже не жилец и, пустив ему пулю в голову, он избавил бы его от долгой и мучительной агонии. Однако Джаг смотрел глубже. Он думал о Базе, о мести... И логический ход мыслей поставил его перед простым вопросом: может ли он позволить себе помочь Фену уйти в лучший мир, пустив ему пулю в голову? Джага вовсе не беспокоила проблема шума – выстрелы грохотали со всех сторон, зато его по‑настоящему тревожило другое: хватит ли ему патронов для стычки с мародерами Баскома? По подсчетам Джага в барабане должно было оставаться еще два патрона. И это в лучшем случае.
– Убей меня, – снова простонал Фен и закрыл глаза.
Джаг в нерешительности поднял оружие. В этой модели револьвера барабан откидывался влево. Одно движение – и он проверит свои предположения.
Все просто, но вряд ли милосердно...
– Прикончи его, раз тебя просят! – прохрипел сзади Баском, и горячий ствол "комбат магнум стейнлес 357" уперся в ухо Джага. – Ну, давай!
Морально уничтоженный, обращенный в грязь этим ненавистным голосом, Джаг в бессильной ярости закрыл глаза и, чувствуя, как по его щекам потекли слезы, нажал на курок.
Но ничего не произошло. Раздался только жалкий сухой щелчок собачки, который поверг Джага в состояние глубокого шока.
– Педик ты или нет – ты всегда проиграешь. Так уж написано у тебя на роду, – ухмыльнулся Баском, с садистским наслаждением ввинчивая ствол револьвера в ухо своего пленника. – Ты такой же неудачник, как и Патч!
С этими словами Баском обрушил на голову Джага сокрушительный удар рукояткой револьвера.

Глава 23

Джаг пришел в себя от нещадной тряски. Он лежал, скрючившись, в клетке из толстых бамбуковых палок. В подобных клетках бродячие циркачи перевозили дрессированных зверей.
Он с трудом сел и обхватил руками тяжелую, гудящую голову. Лишь через некоторое время, придя в себя, Джаг почувствовал, что в состоянии сосредоточиться на окружающей обстановке.
Его клетка стояла на одной из повозок, которую нещадно подбрасывало каждый раз, когда колесо попадало в выбоину или переползало через камень. Джагу приходилось хвататься за прутья клетки, чтобы его не бросало от стенки к стенке, как тряпичную куклу.
Ветер раздувал брезентовый полог, которым была крыта повозка, и Джаг мог видеть уходящую вдаль ленту грунтовой дороги с выбитыми в ней глубокими колесами – знак того, что по ней ездили часто и много. Несомненно – эта дорога вела в Тенессию, где Баском собирался продать Джага.
На приличном расстоянии позади повозки гарцевали всадники, тянулись мулы, груженые трофеями, и брели, низко опустив голову, несколько неоседланых лошадей. Джаг мрачно улыбнулся, с удовольствием вспомнив охотников, которых он убил во время побоища в деревне. Похоже, удача отвернулась не только от них – еще нескольких опостылевших насильников и грабителей подняли на вилы отчаявшиеся крестьяне.
Но улыбка исчезла с лица Джага, едва он подумал о Базе. Эта свинья все еще наслаждалась жизнью! Нужно любой ценой найти способ вычеркнуть его из списка живущих. И Баскома тоже. А это уже целая проблема для такого невольника, как он, запертого в клетке, в которой и встать‑то во весь рост невозможно!
Главное сейчас – как следует обдумать свою линию поведения, взвесить возможные перспективы. Торопливость хороша только при ловле блох, сказал бы Патч. Значит, никакой спешки. Никто пока в шею не гонит. Джаг подумал, что чем тише и незаметнее он будет вести себя, тем лучше будет для него самого.
Он растянулся на полу клетки, чтобы не так бросало на неровностях дороги, а заодно, чтобы прикинуть план дальнейших действий. Совершенно незаметно мысли Джага переключились на другое, и он заметил, что в обозе нет Психа. Если бы тот по‑прежнему кочевал с бандой, то не преминул бы навестить его и попотчевать очередной порцией баек. Интересно, он сбежал или его убили? По ассоциации Джагу вспомнился Фен, батрак со вспоротым животом. Сжалился ли над ним Баском, пустив несчастному пулю в лоб, или так и бросил подыхать, как собаку?
Джаг не заметил, как погрузился в глубокий сон, который не могли нарушить ни ухабы, ни рытвины разбитой дороги.

Глава 24

В первый же вечер на привале Джага вывели из клетки и отвели на цепи в сторонку для отравления естественных надобностей.
Вернувшись, Джаг, к своему немалому изумлению, увидел знакомое ярмо. Рядом прохаживался Баском.
– Чтобы не растерять навыки, стрелок должен постоянно тренироваться, – разглагольствовал он, пока Джага запрягали в повозку. – То же самое касается и тебя. Мне бы совсем не хотелось, чтобы за дорогу ты потерял свою форму. На каждом переходе ты в течение часа будешь тащить свою повозку, это не позволит тебе расслабиться!
Таким образом, каждый вечер Джага впрягали в повозку, и он тащил ее наравне с мулами. Без проблем.
После тех мук, которые он перенес, вкалывая на фермеров, небольшая легкая повозка никак не могла напугать его, поэтому Джаг покорно тащил и помалкивал.
В первый раз Джаг стронул повозку с места под одобрительное улюлюканье и хохот. В дальнейшем его упражнения проходили при полном безразличии толпы.
В одном Баском был прав: тренировка ему не помешает. Она позволяла расслабиться как морально, так и физически. Джаг еще никогда не чувствовал себя так уверенно и спокойно. Ожидание перемен обостряло все его чувства. Одного мельком брошенного взгляда теперь хватало, чтобы заметить такие нюансы, на которые раньше он даже не обращал внимания.
Его считали морально сломленным и отупевшим от тяжких испытаний, на самом же деле Джаг был постоянно настороже. С него не спускали глаз ни днем ни ночью, поэтому он отказался от мыслей о побеге. Путь к спасению лежал через смерть База и Баскома, и сейчас Джаг ни за какие сокровища мира не решился бы потерять их из вида. Его Величество Случай свел их вместе, и было бы преступлением пойти против судьбы.
После часа, проведенного под ярмом, Джага кормили паршиво приготовленной кунжутной кашей, а затем запирали в клетке, где он проводил большую часть времени.
Между тем климат менялся, и Баском вынужден был изменить свое прежнее решение. Если ночи по‑прежнему оставались свежими, то с наступлением дня у людей возникало ощущение, будто они погружаются в горнило доменной печи. В таких условиях Баском решил выпускать Джага из клетки, чтобы он, скованный цепями, шел позади повозки.
Путешествие, которому, казалось, не будет конца, проходило по остаткам потрескавшихся, некогда асфальтированных дорог, в выбоины которых колеса повозок иногда проваливались по самые ступицы; по каменистым тропам, проложенным среди мертвых лесов, сожженных дефолиантами и прочей химической дрянью, временами падающей с небес.
Худо‑бедно, караван медленно продвигался к своей цели, минуя безжизненные территории, превращенные в гигантские мусорные ямы; высохшие ручьи, обмелевшие мертвые реки, тусклой полоской мерцавшие у бледно‑лилового горизонта.
Время от времени путь каравана пролегал через крохотные селения, деревушки и поселки, и тогда Джаг, твердо усвоивший урок Патча – держаться подальше от населенных пунктов, жадно пожирал глазами чужую, незнакомую жизнь.
За исключением больших городов, у всех этих людских муравейников была одна общая черта – их эфемерность. Чаще всего они возникали по прихоти какого‑либо фанатичного горожанина или общинного проповедника, которые лезли из кожи вон, чтобы собрать за хилыми стенами разночинный сброд – бродяг, переживших налеты озверелых бандитских орд и природные катаклизмы. У всех теплилась несбыточная надежда на лучшее.
Новые, плохо защищенные поселения, как магнитом притягивали к себе всякого рода вояк, авантюристов и прочих хищников, которых привлекала реальная возможность без особого риска разом хапнуть приличную добычу. Этим и объяснялись бесконечные осады и штурмы населенных пунктов.
Иногда некоторые члены‑ренегаты одного клана обращали оружие против вчерашних братьев, и их конфликты выливались в яростные стычки, в огне которых полыхали целые кварталы и по улицам текли реки крови.
Одни города держались по совершенно непонятным причинам, другие быстро уходили в небытие, превращались в руины – прибежище мародеров и других двуногих хищников.
Джагу не понадобилось много времени, чтобы составить впечатление о городах и людях, их населяющих. Патч тысячу раз был прав: от них надо держаться подальше, иначе рискуешь нажить себе неприятности и дурные привычки. В частности – покорность судьбе. В глазах теней, бродящих среди груд щебенки, читалась бесконечная усталость. Большая часть людей прозябала здесь ради бесплатной тарелки жидкого супа, крыши над головой и кажущейся безопасности. Вместе их удерживал только страх и стадный инстинкт. Стоило возникнуть каким‑либо неприятностям, как эти трусы и нахлебники готовы были ползать на брюхе подобно червям, лишь бы гроза не затронула их. Все они испытывали потребность в крепкой руке Властителя, в тени которого привыкли жить, навсегда отказавшись от независимости и инициативы. Они умели только подчиняться и рабски гнуть спины.
Джаг очень быстро научился их презирать. До него не доходило, как можно оставаться здесь и влачить жалкое существование, выполнять идиотские прихоти Властителя и не спать ночами, с ужасом ожидая очередного кровавого налета банды головорезов.
Еще больше он не понимал крестьян, которые потом и кровью поливали каменистую землю, такую скупую на вознаграждение за каторжный труд. Но, по меньшей мере, они заслуживали уважение за любовь к земле, на которой жили и которая их кормила. Иначе жить они не могли.
Со временем Джаг перестал судить их столь строго и непримиримо. Замордованные капризной, непостоянной природой, бессильно наблюдая за тем, как она сводит на нет все их усилия, крестьяне какое‑то время безмолвно оценивали понесенный ущерб, а затем, засучив рукава, принимались за работу. И в этом выражалось их мужество – не отступать, не сдаваться, держаться во что бы то ни стало в ожидании лучших времен.
Подобный образ жизни не соответствовал ни характеру Джага, ни теории Патча, который проповедовал беспрестанное движение вперед, но, в конце концов, такова была одна из форм существования, и она заслуживала уважения. Тем более, когда сидишь в запертой звериной клетке, имея в качестве первой заповеди завет – идти вперед!

Глава 25

Чем ближе становилась Тенессия, тем чаще встречались населенные пункты, тем солиднее выглядели строения.
Отряд Баскома вступил в пригород отверженных, где нашли себе приют отбросы общества: хромые, кривые, горбатые – настоящий Двор Чудес, искалеченный, изломанный, враждебно настроенный. Едва лишь голова каравана втянулась в зловонные, тонущие в горах мусора, кривые улочки пригорода, как из палаток, хижин, старинных бетонных блокгаузов и ангаров из гофрированного железа, перегороженных внутри на клетушки разрезанными мешками и гнилыми досками, наружу потянулись несметные толпы калек. Те, у кого еще были руки, сжимали в кулаках камни, металлические прутья, "розочки" и с искаженными ненавистью лицами провожали караван оскорблениями, площадной бранью и угрозами.
Однако, чтобы произвести на Баскома впечатление, требовалось нечто куда более серьезное, чем просто сотрясшие воздуха. По его приказу охотники кнутами загнали это отребье в вонючие сточные канавы, где было их настоящее место.
Вечером, когда пришла пора располагаться на ночлег, Баском выбрал для лагеря место, достаточно удаленное от скоплений людей. Ему совсем не хотелось возбуждать у них ненужную зависть. Караулы на ночь были удвоены.
После устройства лагеря Джаг, как обычно, должен был посвятить час ставшей уже привычной тренировке. Практически, это была его единственная обязанность, и после тренировки никто не осмеливался досаждать ему чем бы то ни было. Джаг, конечно, оставался в цепях, но к нему относились весьма уважительно, а это значило, что его рассматривали как ценный товар!
Тем не менее, вечером, напившись до поросячьего визга, Баз в компании с Гарпом и Роско явился к нему с визитом, рассчитывая спровоцировать на ссору, но парень отреагировал на оскорбления дебила с полнейшим равнодушием и безмятежностью. Кончилось тем, что Баском всыпал им по первое число, и троица, распевая похабные песни, удалилась, оставив Джага в покое.
Долгое путешествие подошло к концу. Тенессия считалась так называемым открытым городом. Им правила гильдия, состоящая из десяти эдилов, представляющих различные касты и цехи. На них возлагалась ответственность за управление городскими делами, сбор налогов и соблюдение законности, что в корне отличалось от метрополий, возглавлявшихся Властителями и Прокторами, которые правили железной рукой и были властны распоряжаться жизнью и смертью любого из своих подданных.
Тенессия пользовалась особым статусом. Если один из Властителей, время от времени посещавший город, не дай Бог, чувствовал себя оскорбленным или униженным, он должен был действовать в соответствии с законами, принятыми в городе, и для разрешения конфликта обращаться с жалобой к эдилам.
Открытым городам не грозил упадок и угасание. Напротив, они постоянно росли и развивались. В их архитектуре не было никакого стиля – на строительство шли самые разнообразные материалы, и результаты порой поражали своей эклектичностью.
Оставив позади лачуги, слепленные на скорую руку из всякого хлама, караван вступил на широкую улицу, застроенную разношерстными домами, зиявшими пустыми глазницами окон, кое‑где прикрытых крашеными листами фанеры. Рядом с захиревшими дворцами, обнесенными бетонными блоками, ощетинившимися ржавой арматурой, и полуразвалившимися сооружениями в готическом стиле с изящными стрельчатыми сводами, поддерживаемыми паутиной металлических лесов, соседствовали обветшалые супермаркеты, обращенные в коллективные ночлежки, театры, ставшие борделями, пришедшие в упадок и запущенные многоэтажки, кое‑где подлатанные саманным кирпичом.
Джаг отметил, что никто не торчал у окон. Весь народ толпился на тротуарах и проезжей части улицы, что отнюдь не облегчало продвижение каравана. Его появление не произвело на горожан никакого впечатления. Толпа расступалась перед ним и тут же стыкалась за последним всадником. Безразличные взгляды время от времени задерживались на Джаге и затем лениво скользили дальше. Здесь видывали и не такое...
Джаг же был полностью захвачен калейдоскопом уличных картинок, ежеминутно меняющихся по мере продвижения кортежа. Впереди он заметил обнаженных танцовщиц, в бесстыдном танце извивавшихся на невысоких подмостках, окруженных гогочущей толпой подозрительного вида мазуриков, которые воплями поощряли танцовщиц за особо удачные пируэты и совали им между выбритых половых губ серебряные колокольчики.
Затем внимание Джага привлекли уличные торговцы – продавцы разнообразных по форме и цвету фруктов, мясники, жарившие на углях мясо, шарлатаны, предлагавшие прохожим всякие чудодейственные снадобья, оружейники, старьевщики, продавцы тканей...
Чуть дальше по улице, между двумя факирами‑пожирателями огня, дешевые потаскухи за гроши отдавались желающим. Далеко ходить не надо было: все происходило тут же, прямо на тюфяке, брошенном поперек тротуара.
Джаг не знал, на чем остановить взгляд. Никогда еще ему не доводилось видеть одновременно так много самых разных людей.
В пестрой шумной толпе бок о бок шествовали расфуфыренные, напудренные до корней волос красотки; воины в блестящих доспехах; затянутые в черную кожу татуированные наемники; уродливые, безумолчно стрекочущие как сороки карлики, подыскивающие себе хозяина и защитника. Павами плыли увешанные драгоценностями куртизанки, чьи высоченные вычурные прически приходилось поддерживать пажам, которых по прихоти кокеток красили в их любимые цвета. Краска покрывала непроницаемым слоем кожу несчастных, они задыхались и заканчивали свое бренное существование в одном из крематориев города.
Центр города остался позади, и караван вступил в квартал отверженных, где обитали люди, обиженные природой, и все же сумевшие найти еще более страшные существа, чем они сами.
Именно тут Джаг увидал людей‑амфибий с выпученными шарообразными глазами и огромными мембранами ушей, разворачивавшихся веером при каждом судорожном вздохе; людей‑червей с человеческими головами и змееобразными телами, копошившихся на дне огромного террариума.
К горлу Джага подступила тошнота, и он поспешил отвести глаза от кошмарного зрелища. Он снова вспомнил Психа и его пророческие слова о предстоящем торжестве нелюдей. Но, поразмыслив как следует, он пожал плечами. А случится ли такое? Псих утверждал также, что звезды сбегаются. Джаг часами наблюдал за ночным небом, но не заметил ни малейшего движения.
Псих и в самом деле был психом!

Глава 26

Обоз в сопровождении всадников прибыл наконец к бойцовским аренам, располагавшимся на широкой площади на самой окраине города. Здесь же рядами тянулись бараки для участников, тренировочные залы для борцов, фехтовальщиков и представителей других видов боевых искусств, турецкие бани, сауны, душевые, короче, все, что необходимо для поддержания хорошей спортивной формы.
Несмотря на все эти удобства, Баском предпочел разбить свой лагерь в стороне. Джага заперли в клетке, и время для него опять потянулось нескончаемо медленно.
Судя по оживлению, царившему на площади, поединки уже начались.
Через широкую щель в тенте повозки Джаг наблюдал за прибытием высоких гостей. Один за другим перед его глазами дефилировали Властители и Властительницы. В апокалипсических экипажах мимо проносились высокородные Мутанты в лиловых плащах, наброшенных поверх непристойно открытых одеяний у одних или психоделической униформы у других. Их головы украшали странные прически, напоминавшие петушиные гребни с вплетенными в волосы драгоценностями. На губах женщин блестела черная или фиолетовая помада, хищно изогнутые длинные ногти походили на ястребиные когти, а пышные груди подпирали полированные, сверкающие на солнце медные полусферы.
Высокомерно шествовали Принцы во главе своих свит, составленных из безобразных, чудовищных фриков, изъеденных всякой химической дрянью, падавшей с отравленных небес. Некоторые из них возлежали на роскошных драпировках и имитировали совокупление.
Рядами двигались всадники в радужных плащах – рыцари мертвой земли в ощетинившихся шипами латах, вооруженные длинными мечами, алебардами и палицами, с огромными гребнями на шлемах, украшенными рогами гигантских козлов. За ними маршировали солдаты в хитроумно закрученных рогатых касках, одетые в легкие космические скафандры.
Следом тянулись работорговцы со своим живым, закованным в цепи товаром, повозки с соблазнительными продажными девками, которые наперебой предлагали свои услуги, громко зазывая клиентов и демонстрируя бесстыдно обнаженные, усыпанные блестками животы, ляжки и стоящие торчком груди.
Закрывали шествие клоуны, фокусники, балаганные заводилы и необъятные, сипло пыхтящие толстухи в балетных пачках, из которых, как тесто из квашни, лезли их бледно‑землистые студенистые телеса. Увитые разноцветными лентами, шнурками и тесемками, они грузно кружились, веером развевая вокруг себя эту мишуру, а затем, неуклюже подпрыгнув, расплывались в жалких попытках выполнить шпагат...
Ежегодная ярмарка в Тенессии котировалась очень высоко и пользовалась огромной популярностью среди всех сословий. Если Прокторы не могли сами посетить ее, они присылали своих представителей, уполномоченных выбирать наилучший товар из всего того, что предлагалось для продажи: факиров, шутов, конструкторов, механиков, шлюх, монстров, укротителей хищных зверей, травести, породистых животных‑производителей, воинов, гладиаторов, борцов, короче, всего того, что могло приумножить славу Прокторов и заставить равных им позеленеть от зависти при встречах на великих празднованиях Голубых Лун.
Конечно, на торгах главенствовал закон "товар получает тот, кто платить больше", и нередко случалось так, что кто‑нибудь из Супрокторов, Полководцев или Властителей вздувал цену и перехватывал вожделенный объект торжища.
Репутация Баскома была хорошо известна многим, и целые толпы народа слонялись у его лагеря, удивляясь, чего это он устроился в отдалении. Но Баском – продувная бестия – лишь хитро улыбался и хранил молчание относительно своих намерений.
Весь день напролет он держал Джага в клетке, укрытой от посторонних глаз брезентовым тентом повозки. Поздно ночью, когда площадь пустела, Баском выпускал своего пленника, лично взнуздывал его и руководил тренировкой.
Однажды вечером Джага выпустили из клетки необычно рано – было еще довольно светло. Пылающее зарево заката заливало горизонт расплавленным золотом.
Без лишних слов его вымыли, израсходовав изрядное количество воды, затем как следует растерли пучками крапивы, чтобы кровь обильно прилила к каждой частичке тела. После мытья Джагу дали мучной похлебки с патокой и медом, и только тогда Баском объявил, что его ожидает.
– Собирайся, – сказал он. – Сегодня последний день торгов, и лучшего времени для продажи не пожелаешь. Собираются только сливки общества – самые сильные бойцы и самые богатые покупатели. Твоя задача до безобразия проста: выудишь из большого черного кувшина камешек и бросишь его под ноги тому, с кем хочешь сразиться – таков обычай. После этого тебе останется только одно: драться и победить! Остальное – мое дело. Ты все понял?
Джаг молча кивнул головой. Тогда ему на плечи взвалили ярмо и повели навстречу судьбе.

Глава 27

На подступах к цирку народу было – не протолкнуться. Казалось, что вокруг раскинулась вселенная торговцев. По обе стороны посыпанной гравием дороги, которая вела к арене, выстроились палатки и столы, ломящиеся от различной жратвы. Чадящие жаровни источали тошнотворные запахи жирной тухлятины.
Привлеченная этим изобилием, на запахи потянулась разношерстная толпа исхудалых бродяг, и торгашам пришлось приложить немало усилий, чтобы защититься от истощенного, оголодавшего отребья, знавшего тысячу и один способ урвать лакомый кусочек. Мошенники, шулера, воры всех мастей виртуозно проворачивали свои делишки, подтверждая высокую квалификацию и непревзойденное мастерство – за их неуловимыми жестами практически невозможно было уследить взглядом.
Баском шел впереди процессии. За ним в окружении Снука, Гарпа, Роско и База шагал Джаг.
Процессия вступила под арку, украшенную упитанными ангелочками с толстыми задницами, и продолжила путь в полумраке длинного туннеля.
Почти у самой арены Баском остановил группу взмахом руки.
– Подождем, пока все не займут свои места, – решил он.
Арена освещалась светильниками в виде огромных чаш, наполненных благовонными маслами.
В амфитеатре негде было яблоку упасть. На галерке толпился пестрый сброд, первые же ряды были разделены на ложи, обитые пурпурным бархатом, и предназначались они исключительно для Властителей.
На самом видном месте, на козырьке, устроенном над дорожкой, ведущей к арене, возвышался сверкающий металлический трон – кресло пилота, снятое с мостика старинного космического крейсера, – который постоянно тщательно полировала и холила специальная бригада рабочих.
По протоколу это фантастическое кресло предназначалось самому влиятельному Проктору или Властителю. Пока оно оставалось пустым, поскольку считалось хорошим тоном прибыть в самый последний момент, когда улеглась суета подготовки и вот‑вот должно было начаться самое интересное.
А пока амфитеатр гудел тысячами голосов зрителей, пробирающихся к своим местам.
Беспардонная, шумная, голосистая толпа на галерке свистела, топала ногами, размахивала руками и сыпала вниз целые охапки сухих листьев, пригоршнями разбрасывала разноцветное конфетти и пускала самолетики из серебряной бумаги, которые медленно и плавно скользили в теплом воздухе, прежде чем спикировать на голову кому‑нибудь из зрителей побогаче либо в глубокое декольте увлеченной беседой красотки.
Рабы в партере готовили ложа и подушки, устилали пол меховыми пологами, расставляли бары с напитками и закусками для своих высокочтимых господ.
Зрители прибывали ежесекундно. Они занимали свои места, садились, ложились, издали приветствовали друг друга, встречались, обнимались, тут же ссорились. Самые нетерпеливые уже залезали под юбки своих соседок. Восклицания, крики и хохот толпы заполняли гигантскую каменную воронку амфитеатра и, многократно усилившись, выплескивались в темнеющее небо.
Джаг в ошеломлении пожирал глазами крикливо размалеванные лица женщин, небрежно развалившихся в креслах, их обнаженные груди, украшенные бриллиантовыми подвесками, и мальчиков‑пажей, сидящих у их ног. Он видел, как в своих ложах устраивались Сеньоры в стальных кирасах, словно паутиной покрытых тончайшей золотой насечкой, и благородные Принцы в окружении расфуфыренных, утопающих в диковинных перьях фавориток.
На арене появилась толпа шутов и карликов. Нужно было видеть, как они резвились, с каким азартом танцевали, ходили колесом, принимали всевозможные позы, имитируя борьбу, победу, смерть, похотливые любовные сцены!
На галерке вовсю шла торговля возбуждающими средствами, травкой, крепкими напитками – всем тем, что обостряет чувства и восприятие.
Когда разгоряченная армия шутов скрылась за кулисами, на арену под рев взбудораженной толпы вступили бойцы. Джаг тут же забыл обо всем, не относящемся к поединкам, его глаза сузились и приобрели стальной блеск. Глядя на борцов, кулачных бойцов, кэтчеров и фехтовальщиков, он прикидывал, в какой категории он мог бы наилучшим образом реализовать свои возможности. Схватки гладиаторов не привлекали его – это была довольно специфическая дисциплина, и только полный безумец мог позволить себе без подготовки схлестнуться в поединке с обученным гладиатором.
В любом случае, каким бы ни был его выбор, ему все равно суждено остаться в дураках: даже победив в схватке, рабства не избежать.
Допустим, он победит, но кто из Властителей согласится выложить за него кругленькую сумму? Вообще‑то, он предпочел бы, чтоб это была одна из ядовито раскрашенных сучек, но они, похоже, предпочитали совсем другое.
Кроме того, оставалось еще совсем малое – победить!
В памяти всплыли слова Патча: "Ты прирожденный фехтовальщик, Джаг. Это твой главный козырь". А старик знал, что говорил!
Джаг призадумался, и в этот момент Баском обернулся к нему.
– Пора, – объявил он. – Пошли. И если ты не победишь, я велю закопать тебя живым в муравейник!
По знаку своего главаря, четверо головорезов вытолкнули Джага на дорожку, ведущую к арене.

Глава 28

Появление такой странной группы вызвало сначала некоторое замешательство зрителей. Над амфитеатром повисла почти гробовая тишина, сменившаяся затем шумным гомоном.
Баском, хорошо знакомый с нравами цирка, спокойно отстранил охранников, попытавшихся было преградить ему путь.
Затем, подняв сжатую в кулак руку, он направился к помосту, устроенному вровень со сверкающим, все еще пустующим троном. На помосте священнодействовал городской старшина, ответственный за проведение торгов, – седовласый старик, облаченный в пурпурную мантию, отороченную горностаем.
Баском о чем‑то негромко переговорил со старшиной и за обещание приличных комиссионных получил разрешение обратиться к почтенному собранию с речью. Что он и сделал, когда в амфитеатре вновь установилась тишина.
– Достопочтенные Властительницы и Властители, представители всех каст, я приветствую вас! Моя речь не разочарует вас, как раз наоборот! Те из вас, которым известна моя репутация, знают, что я не жулик и не обманщик. Я никогда не ловчил, пытаясь сбыть некачественный товар. Все, что я предлагал на ваш суд, всегда было только высшей пробы. И если сегодня я осмелился нарушить привычный протокол, то только потому, что для отклонения от традиций у меня есть серьезное основание! – с этими словами Баском обернулся к Джагу и указал на него театральным жестом. – Человек, которого я имею честь представить вам, не совсем обычен, в чем вы сами можете убедиться! Я выкупил его за баснословную сумму у крестьян, которые использовали его для вспашки бесплодных целинных земель! Этот человек крепок как скала и силен как три коня! Он владеет различными видами оружия и знаком с тонкостями борьбы! Тот из вас, кому он достанется, совершит самую удачную сделку за все торги!
Уверенный, что ему удалось заинтриговать публику, Баском выдержал паузу, затем продолжил:
– Но как говорят в народе, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать! На этом я заканчиваю злоупотреблять вашим вниманием, и да здравствует зрелище!
Снук и Гарп сняли с Джага ярмо. Парень встряхнулся и в сопровождении Баскома направился к высокому черному кувшину.
– Возьмешь любой из камней и бросишь его под ноги тому, с кем захочешь сразиться, – напомнил Баском.
Опустив руку в кувшин, Джаг незаметно для постороннего взгляда напрягся, и его глаза сверкнули опасным стальным блеском. Зажав камень в кулаке, он пошел вдоль строя гладиаторов, величественно замерших на арене. В конце строя Джаг остановился напротив ретиария, долго разглядывал его, затем резко обернулся и один за другим швырнул пять камней под ноги Баскому и его прихвостням.

Глава 29

Над галеркой пронесся протестующий гул.
Некоторые зрители в негодовании даже повскакивали с мест и, потрясая кулаками с отставленными вниз большими пальцами, требовали немедленно предать смерти наглеца, осмелившегося на подобную дерзость.
Баском побледнел, а его компаньоны озадаченно переглянулись.
– Это незаконно! – вмешался старшина в пурпурной мантии. – Такого еще не было, чтобы раб бросал вызов своему хозяину! Вызов не принимается!
Краска вернулась на лица пятерых негодяев.
Джаг уже собирался снова запустить руку в черный кувшин, когда негодующие голоса перекрыл громкий голос:
– Я, Супроктор Галаксиус, не вижу в этом ничего такого, что могло бы потрясти устои нашего общества!
Гвалт в амфитеатре возобновился с новой силой; гудели все ряды – от партера до галерки. Галаксиус был известен своим нонконформизмом и склонностью к принятию нетрадиционных решений.
– Молчать! – рявкнул он, игнорируя возмущенные вопли и свист. – Выслушайте, по меньшей мере, мое заявление, а потом орите... если, конечно, не являетесь моими подданными.
Недовольные продолжали шуметь, но здравый смысл все же взял верх, и под ареной повисла тишина. Стоя в своей ложе в окружении фаворитов и фавориток, Галаксиус заговорил снова.
– Этот человек, с которым я прежде уже имел дело, – Супроктор указал на Баскома, – этот человек без всякого стеснения намекнул на перспективу заключения исключительно выгодной сделки, рассчитывая тем самым оправдать нарушение обычной процедуры торгов... Для кого будет выгодной сделка, о которой он говорил? Все зависит от того, с каких позиций рассматривать эту проблему. В конце концов...
Аудитория одобрительно отреагировала на остроту Супроктора взрывом всеобщего хохота.
Оратор невозмутимо поднял руку, призывая собравшихся в цирке к спокойствию.
– Наш добрый старшина стал на защиту незыблемых традиций, – продолжил он, когда тишина была восстановлена. – Всем присутствующим здесь известно, что я думаю об обычаях. В соответствии с моим высоким положением, я должен был бы занимать это дурацкое кресло из блестящего металлолома, вознесенное над ареной... но я предпочитаю ваше общество, вашу теплоту! Сидя на троне, не возвысишься! Уважение, почтение, признательность нужно зарабатывать поведением, а не отсиживанием задницы в отполированном до зеркального блеска кресле!
Собрание встретило слова Супроктора польщенным гулом.
– Однако же вернемся к нашим баранам, – произнес Галаксиус. – Если наши неприкосновенные традиции кто‑то нарушил один раз, почему бы их не нарушить и во второй раз? Мне представляется, что так было бы справедливо. И наконец, будем откровенны: я не вижу здесь повода для скандала. Посмотрите, что нам предложили: бой одного против пятерых. Подумайте, разве мы вправе жаловаться? Ведь по обычаю мы имели право наблюдать всего лишь за тривиальной схваткой один на один!
Настроение зрителей изменилось, и они оглушительным ревом одобрили речь Супроктора. Подхваченное тысячами глоток, имя Галаксиуса мигом облетело галерку.
Супроктор еще раз попросил внимания и тишины.
– Поскольку здравый смысл подсказывает, что исход поединка решит численное превосходство одной из сторон, было бы просто неприличным требовать от этого... коммерсанта, чтобы он собственноручно уничтожил свой "товар", не получив соответствующего возмещения за понесенный ущерб. А потому я тоже собираюсь отступить от своих принципов и купить, как говорят в народе, кота в мешке. Скажи мне, торговец, – сказал Галаксиус, обращаясь к Баскому, – во сколько оцениваешь ты свою собственность?
– Сто тысяч монет! – прохрипел Баском.
Над рядами прошелестел изумленный шепот. Это была колоссальная сумма. Еще ни за одного раба, какими бы качествами он ни обладал, цена не поднималась так высоко.
Супроктор с сомнением покачал головой.
– Дороговато, – подумав, сказал он, – но никто никогда не упрекнет Галаксиуса в скупости. По рукам! Контракт заключен! Запиши это, старшина! И пусть победит сильнейший!
Цирк взорвался овациями. Первая сделка была отмечена криками, гиканьем, одобрительными возгласами. Некоторые зрители, прихватившие с собой музыкальные инструменты, дали волю своему вдохновению, и к общему гаму, царившему в цирке, добавилась их дьявольская какофония.
Безмерная радость захлестнула все существо Джага. Он бросил безумный вызов, и удача улыбнулась ему.
Что касается Баскома, то он, казалось, потерял ощущение реальности происходящего. Все произошло быстро, слишком быстро, и он чувствовал, что теряет контроль над ситуацией. Загнанный в угол, он заломил несусветную цену, и его условия были приняты. Однако великого счастья от этого Баском не испытывал. Речь шла о целом состоянии, во много раз превышающем все то, что ему удалось собрать до сих пор, о чем невозможно было даже помыслить в самых безумных снах.
С такими деньжищами можно было жить на широкую ногу до конца своих дней, при условии, конечно, что он переживет сегодняшний вечер!
Баском суеверно скрестил перепончатые пальцы и направился к своим компаньонам.

Глава 30

По команде педотрибия – человека, отвечающего за обучение и тренировку гладиаторов, – шесть клинков, образовавших над головами бойцов своеобразный купол, с сухим металлическим лязгом опустились, и соперники, внимательно следя за каждым движением друг друга, разошлись в разные стороны.
Для Джага существовала только одна тактика: он должен был обратить в бегство своих противников, рассеять их и ни в коем случае не дать окружить себя. Говоря иными словами, ему с самого начала предстояло взять инициативу в свои руки.
Отбив клинки противников четкими мулинетами, Джаг вдруг развернулся и прыгнул в сторону Снука. Зная, что тот довольно посредственный фехтовальщик, Джаг решил сначала атаковать наиболее слабое звено цепи.
С видимым испугом Снук метнулся в сторону, открывая брешь, в которую бросился Джаг, мимоходом нанеся Снуку легкий скользящий удар в бок. Снова обернувшись лицом к противникам, он с удивлением увидел, как на него, очертя голову, ринулся Баз, высоко подняв над головой саблю, которая в его огромных лапищах выглядела не больше простой булавки. Джаг испытал ни с чем не сравнимое удовлетворение: даже если ему суждено убить всего лишь одного противника, он искренне хотел, чтобы это был Баз.
Ограниченный в маневре, не имея возможности отступить, не подставляя при этом спины четверке жаждущих крови головорезов, Джаг решил контратаковать. Низко опустив вытянутую вперед руку с саблей, он сделал длинный выпад.
За долю секунды до столкновения Джаг с наслаждением увидел, как в широко расставленных рыбьих глазах кошмара, которого звали Баз, мелькнул настоящий животный страх.
Какое‑то мгновение Джагу казалось, будто он сломал запястье – настолько мощным был удар, а кроме того, ему никак не удавалось высвободить руку из закрытой гарды сабли, на три четверти вошедшей под грудину противника.
Вытаращив глаза, Баз несколько секунд стоял, покачиваясь на ватных ногах, затем рухнул лицом вперед, увлекая за собой Джага.
К счастью, в последний момент тому удалось избавиться от сабли, застрявшей в торсе База. Крутнувшись волчком, Джаг выхватил клинок из руки мертвеца и обернулся к Снуку, которого чуть раньше легко ранил в бок. Из‑за раны Снук не мог парировать верхние удары, поэтому Джаг обрушил на него серию быстрых косых ударов, нацеленных в голову. Снук едва успевал защищаться. Прихрамывая, он начал отступать. Краем глаза Джаг заметил, что трое остальных противников заходят ему в тыл.
Понимая, что ловушка вот‑вот захлопнется за ним, Джаг воспользовался тем, что Снук высоко держал защиту, и саданул его коленом в пах. Охотник скорчился от боли, а Джаг метнулся в сторону и вонзил клинок ему в спину. Не останавливаясь, он выдернул обагренную кровью саблю из тела своей жертвы и толкнул сотрясаемого предсмертными судорогами Снука на Роско.
На Джага с обеих сторон набросились Баском и Гарп с искаженными яростью и ненавистью лицами. Эти двое были самыми серьезными противниками и с ними следовало держать ухо востро.
Джаг из четвертой позиции отразил их одновременную атаку. Разорвав дистанцию, он подскочил к умирающему Снуку, выхватил из его ослабевших пальцев саблю и мимоходом плашмя полоснул ею по заднице поднимающегося Роско.
Галерка громыхнула хохотом, разряжая напряженную атмосферу.
Джаг чувствовал себя превосходно. Пока ему удавалось контролировать развитие событий. Усталости он не ощущал, напротив, привычный к тяжести массивного ярма, он испытывал поразительную легкость во всем теле и перемещался по арене с невероятной скоростью и ловкостью.
Будучи не в силах стерпеть унижение, Роско, как бык на красную тряпку, бросился в атаку.
Джаг без труда отразил его петушиный наскок, парировал удар Гарпа, уклонился от выпада Баскома и снова вернулся к Роско, которого потеснил серией молниеносных боковых ударов. Обе сабли в его руках мелькали неуловимо быстро, вспыхивали яркими бликами и с грохотом падали на клинок противника, выбивая колючие красные искры. Слева на Роско посыпался град мощных мулинетов. Пятясь, тот едва успевал отбивать их, и в этот момент неожиданный удар справа поразил Роско в живот.
Амфитеатр встретил третью победу восторженным ревом и топотом.
Но, не давая Джагу возможности перевести дух, Баском и Гарп атаковали его в бок и плечо.
Джаг закрылся и моментально ответил ударом на удар, Баском отступил на шаг и тут же контратаковал, но, во власти эмоций, промахнулся и получил сбоку укол в бедро.
Подстегнутый болью, но скорее удивленный, чем напуганный, Баском обрушил на Джага яростные удары, от которых тот без труда увертывался, однако не настолько быстро, чтобы избежать точного выпада Гарпа.
Джаг вздрогнул, почувствовав резкую боль в пояснице. По спине его пробежал тревожный холодок.
Рана не была серьезной, но ведь до сего момента он чувствовал себя неуязвимым, и этот неожиданный удар задел его за живое.
Коварный червячок сомнения в успехе зашевелился в его душе, и Джаг вдруг понял, что жизнь очень дорога ему, что он не хочет умирать. В нем проснулась небывалая жажда жизни, стремление победить любой ценой и продолжить путь, указанный Патчем. Ему страстно захотелось преодолеть бескрайние дикие просторы и постучаться во врата рая, к которому так стремился старик.
Все советы Патча разом всплыли в его памяти.
Еще одна длинная, но неглубокая царапина зазмеилась на животе Джага. Это вернуло его к действительности. "Ишь, размечтался! – сказал бы старик. – Держи защиту, да пошевеливай задницей!"
Улыбнувшись про себя, Джаг повиновался этому мысленному приказу. Он вновь ринулся в бой, словно у него открылось второе дыхание. Обманные движения следовали одно за другим, на противников – их осталось только двое – обрушилась настоящая лавина ударов: клинок Джага беспрестанно прощупывал защиту соперников, провоцируя их на ошибку. И парень дождался своего часа: Гарп, отступая под неудержимым натиском Джага, замешкался и недобрал защиту. Джаг мгновенно среагировал на его ошибку, и сверкнувший молнией клинок впился в горло бандита.
Неистовый, восторженный рев вырвался из тысяч глоток, когда Джаг остался один на один с Баскомом.

Глава 31

Джаг отбросил ставшую ненужной вторую саблю и, слегка согнув в коленях ноги, машинально перебрасывал оружие из руки в руку.
Стоя перед ним, Баском делал то же самое. Никто не решался атаковать первым. Над ареной повисла мертвая тишина. Слышно было лишь басовитое гудение роя жирных зеленых мух, тучей вившихся над трупами в ожидании своей очереди окунуть в свежую кровь мерзкие длинные хоботки.
Наконец Джаг шагнул вперед и сделал ложный выпад. Разгоряченный, он не стал дожидаться, пока усталость навалится на него и вольет в тело свой коварный яд. Джаг атаковал быстрой серией ударов, нацеленных в голову и корпус противника. Он не рассчитывал немедленно поразить его, но чувствовал потребность в активном движении, которое не дало бы остыть разогретым мышцам и заставило бы кровь живее бежать по жилам.
Баском отвечал редкими контратаками, экономя силы для решающего удара.
Глядя на них, можно было подумать, что два салонных бретера лениво выясняют между собой отношения.
Однако зрители понимали, что это далеко не так, и атмосфера в цирке продолжала накаляться. Тяжелую вязкую тишину нарушал лишь резкий звон клинков да прерывистое дыхание бойцов, сошедшихся в поединке не на жизнь, а на смерть.
Джаг заметил в стеклянных глазах Баскома внезапно блеснувшую решимость и, предвосхитив его бросок, сам пошел в наступление. Теперь им двигала лишь одно стремление: нанести точный удар, сделать больно.
Убить.
Несмотря на внешность сибарита, Баском был наделен недюжинной физической силой. Высокий и мускулистый, он ловко парировал все удары. Жизнь, состоящая из непрерывной цепочки грабежей, засад, дуэлей и убийств сделала из него опасного и грозного соперника.
В этой схватке Джаг сражался только за свою жизнь. Перед Баскомом же маячили другие перспективы. Если он одержит верх в поединке и уцелеет, то получит сто тысяч монет. А этого достаточно, чтобы жить припеваючи до конца своих дней, ни в чем себе не отказывая!
В мире не было ничего другого, чего он жаждал бы больше, чем этого богатства. И он сделал все возможное для того, чтобы им не пришлось делиться...
Перед началом поединка ему пришлось заинтересовать своих четверых компаньонов, которые, в принципе, не имели ни малейшей причины рисковать жизнью на песке арены. Поэтому Баском посулил каждому восьмую часть от общей суммы сделки с Галаксиусом плюс пять тысяч монет тому, кто первым прольет кровь. Не свою, разумеется, а Джага.
Зная своих людей, он мог свободно проявить такую завидную щедрость. Ему было прекрасно известно, что помимо Гарпа, хорошего бойца и опытного бретера, у остальных не было никаких шансов.
Тупоголовый Баз был, например, искренне убежден, что для победы достаточно лишь первым пойти в атаку, за что первым и сыграл в ящик.
Ход схватки полностью подтверждал предвидение Баскома, и теперь он остался один на один с дважды раненым и, несомненно, уставшим противником, хотя внешне пыл его совсем не ослабел.
На большее Баском и не рассчитывал. К тому же он знал практически все уловки Патча, которым тот мог обучить своего подопечного.
Поединок был в самом разгаре. Мощными ударами Баском отражал все выпады Джага, расстраивал его ловушки и, в свою очередь, точно и опасно атаковал.
Некоторое время поединок продолжался с переменным успехом. Внезапно, изменив тактику, Баском наотмашь ударил Джага тыльной стороной левой ладони прямо в висок. Джаг покачнулся, потеряв равновесие, и этим мгновением немедленно воспользовался Баском. В длинном выпаде острие его сабли впилось в руку Джага.
– Этому приему Патч тебя не научил! – злорадно прохрипел он, глядя, как его оглушенный соперник неуверенно становится в стойку.
Но Джаг не любил оставаться в долгу. Перехватив саблю за конец клинка, он размахнулся и изо всей силы обрушил рукоять оружия с тяжелой гардой на подбородок Баскома, который едва устоял на ногах.
– Зато вот этот я усвоил отлично! – насмешливо произнес Джаг, тут же возвращаясь к защите.
Вне себя от ярости, Баском бросился на него, и поединок превратился в вульгарную потасовку. Они покатились по арене, обмениваясь ударами, пытаясь дотянуться до горла друг друга, бодаясь, словно самцы‑зхоры в брачный период. Не чувствуя боли, они хватались руками за острые как бритва клинки сабель.
Противники сплелись в один комок, каждый пытался найти точку опоры, чтобы провести захват и нанести решающий удар, который поставил бы точку во всей этой истории.
Схватив Джага за волосы, Баском принялся колотить его головой о землю, но она была довольно рыхлой, и он подсунул под затылок противника клинок своей сабли. Джаг вцепился в его руку, не давая возможности поставить клинок на ребро.
– Неудачник! Ты всегда будешь неудачником, как Патч! – цедил сквозь зубы Баском, молотя Джага; головой о сталь клинка. – Неудачник, слышишь меня?
Оглушенный, Джаг тем не менее нашел силы, чтобы оторвать от себя охотника и ударом ноги отшвырнуть его в сторону. Сам он тут же вскочил на ноги и, забыв о лежащей на песке сабле, прыгнул на Баскома, протянув руки к его горлу.
Пальцы Джага сомкнулись вокруг шеи ненавистного врага, и с каждой секундой он усиливал хватку, стараясь не обращать внимание на жгучую боль в левом бедре – наткнулся‑таки на саблю Баскома.
Изловчившись, охотник все же стряхнул с себя Джага и перекатился на живот. Но прежде чем он успел привстать, Джаг снова повис на нем. Молниеносно просунув руку ему под подбородок, он словно в железных тисках сдавил его горло предплечьем, а коленом уперся в крепкий затылок.
И в этот момент Джаг почувствовал, что тишина в цирке стала другой.
Баском несколько раз дернулся, отчаянно пытаясь высвободиться из захвата, но все его попытки ни к чему не привели.
Тяжело дыша, Джаг обвел мутным взглядом ряды амфитеатра. Зрители вставали сначала по одному, затем целыми группами и протягивали вперед руки с обращенными книзу большими пальцами. По рядам прокатился негромкий ропот, который вскоре перерос в настоящий гул.
Джаг нагнулся к уху Баскома и шепнул ему:
– Они требуют твоей смерти, но я не слышу их. В моих ушах звучит, точно песня, только один голос – голос Патча: "Баском, ты не мог победить, ведь мы вдвоем сражались против тебя!"
С этими словами Джаг резким рывком повернул голову Баскома и отчетливо услышал зловещий хруст шейных позвонков.

Эпилог

Едва лишь улеглись волнения и суматоха, вызванные его невероятной победой, Джаг направился к ложе Галаксиуса, который поднялся с места в ожидании победителя.
– Ты порадовал нас великолепным зрелищем, – произнес он, – и я рад видеть тебя среди своих подданных! Скажи мне, как тебя зовут?
– Джаг. Джаг, сын Патча!
– Ну что ж, Джаг, надеюсь, ты будешь служить мне так же хорошо, как только что отправил в преисподнюю этих пятерых негодяев! – улыбнулся Супроктор, затем, обратившись к стоящему чуть поодаль человеку с раскосыми глазами, на которого Джаг сначала не обратил внимания, бросил: – Займись им, Донк, одень ему наш ошейник, я пока улажу формальности со старшиной!
В сопровождении роя фаворитов Галаксиус величественно пошел прочь, а человек, которого он назвал Донком, надел ему на шею необычный ошейник, украшенный изумрудами и серебряными пластинами с выгравированными на них гербами своего нового хозяина.
Когда ошейник сомкнулся, Джаг услышал чуть слышный щелчок, похожий на хруст шейных позвонков Баскома. Но тогда он не придал этому никакого значения. Мыслями он был далеко отсюда – на юге, на пороге Великой соляной пустыни.
Придет день, когда она останется позади!